За жизнь писатель пережил многое – широкое признание и несправедливую критику, несчастную любовь и жизнь на чужбине. Был знаком со многими известными людьми современности. Часто думал о будущем своей Родины. И всегда – любил и восхищался русской природой. Всё это несомненно находило своё отражение в его творчестве.

 » Главная страница   » Фотогалерея   » Видеоматериалы
  :::: Романы ::::

» Дворянское гнездо
» Отцы и дети
» Дым
» Рудин
» Новь

  :::: Рассказы и повести ::::

» Первая любовь
» Записки охотника
» Муму
» Несчастная
» Вешние воды
» Ася
» Дневник лишнего человека
» Степной король Лир

  :::: Пьесы ::::

» Месяц в деревне
» Холостяк

  :::: Стихи ::::

» Все стихи Ивана Тургенева



Памятник И. С.Тургеневу на Манежной площади в Москве


Усадьба Тургенева в Спасское-Лутовиново


И.С.Тургенев



Дворянское гнездо


Прекрасным весенним днем, а вернее – практически вечером предстаёт перед нами «дворянское гнездо». И не происходит в романе бурных потрясений или глубоко трагических событий, но мастерство писателя как раз и заключается в том, что на фоне казалось бы идиллической жизни дворянства, Иван Сергеевич Тургенев сумел показать закат жизни этого сословия. Герою любят, переживают. Но они мало приспособлены к жизни, не умеют найти смысла своего существования.

Роман о душевно светлых людях, чьё время уже практически прошло. На сердце остаётся грусть и…сожаление.

ведение
Марфы Тимофеевны. Марфу  Тимофеевну  читатель  знает;  а  девица  Моро  была
крошечное сморщенное существо с птичьими  ухватками  и  птичьим  умишком.  В
молодости она вела жизнь очень рассеянную, а под  старость  у  ней  остались
только две страсти - к лакомству да к картам. Когда она была сыта, не играла
в карты и не  болтала,  -  лицо  у  ней  тотчас  принимало  выражение  почти
мертвенное: сидит, бывало, смотрит, дышит - и так и видно, что никакой мысли
не пробегает в голове. Ее даже нельзя было  назвать  доброю:  не  бывают  же
добры  птицы.  Вследствие  ли  легкомысленно   проведенной   молодости,   от
парижского ли воздуха, которым она надышалась с детства, - в ней  гнездилось
что-то вроде всеобщего дешевенького скептицизма,  выражавшегося  обыкновенно
словами: "Tout ca c'est des betises" {"Все  это  глупости"  (франц.).}.  Она
говорила неправильным, но чисто парижским  жаргоном,  не  сплетничала  и  не
капризничала - чего же больше можно желать от гувернантки? На Лизу она имела
мало влияния; тем сильнее было влияние на нее ее няни, Агафьи Власьевны.
     Судьба этой женщины была замечательна. Она происходила из крестьянского
семейства;  шестнадцати   лет   ее   выдали   за   мужика;   но   от   своих
сестер-крестьянок она отличалась резко. Отец ее лет двадцать был  старостой,
нажил денег много и баловал ее. Красавица она  была  необыкновенная,  первая
щеголиха по всему околотку, умница,  речистая,  смелая.  Ее  барин,  Дмитрий
Пестов, отец Марьи Дмитриевны, человек скромный и тихий, увидал  ее  однажды
на молотьбе, поговорил с ней и страстно в нее влюбился. Она скоро  овдовела;
Пестов, хотя и  женатый  был  человек,  взял  ее  к  себе  в  дом,  одел  ее
по-дворовому. Агафья тотчас освоилась с новым своим  положением,  точно  она
век свой иначе не жила. Она побелела, пополнела; руки у  ней  под  кисейными
рукавами стали "крупичатые", как у купчихи;  самовар  не  сходил  со  стола;
кроме шелку да бархату  она  ничего  носить  не  хотела,  спала  на  пуховых
перинах. Лет пять продолжалась эта блаженная жизнь, но Дмитрий Пестов  умер;
вдова его, барыня добрая, жалея память  покойника,  не  хотела  поступить  с
своей соперницей нечестно,  тем  более  что  Агафья  никогда  перед  ней  не
забывалась; однако выдала ее за скотника и сослала с глаз долой. Прошло года
три. Раз как-то, в жаркий летний день, барыня  заехала  к  себе  на  скотный
двор. Агафья попотчевала ее такими славными холодными сливками, так  скромно
себя держала и сама была такая опрятная, веселая, всем довольная, что барыня
объявила ей прощение и позволила ходить в дом; а месяцев через шесть  так  к
ней привязалась, что произвела ее в экономки и поручила  ей  все  хозяйство.
Агафья опять вошла в силу, опять раздобрела и  побелела;  барыня  совсем  ей
вверилась. Так прошло еще лет пять. Несчастье вторично обрушилось на Агафью.
Муж ее, которого она вывела в лакеи, запил, стал пропадать из дому и  кончил
тем, что украл шесть господских серебряных ложек и запрятал их - до случая -
в женин сундук. Это открылось. Его опять повернули в скотники, а  на  Агафью
наложили опалу; из дома ее не выгнали, но разжаловали из экономок в  швеи  и
велели ей вместо чепца носить на голове платок. К удивлению всех,  Агафья  с
покорным смирением приняла поразивший ее удар. Ей уже было тогда за тридцать
лет, дети у ней все померли, и муж жил недолго. Пришла ей  пора  опомниться:
она опомнилась. Она стала очень молчалива и  богомольна,  не  пропускала  ни
одной  заутрени,  ни  одной  обедни,  раздарила  все  свои  хорошие  платья.
Пятнадцать лет провела она тихо, смиренно, степенно, ни с  кем  не  ссорясь,
всем уступая. Нагрубит ли ей кто - она только поклонится и  поблагодарит  за
учение. Барыня давно ей простила, и опалу сложила с нее, и  с  своей  головы
чепец подарила; но она сама не захотела снять свой платок  и  все  ходила  в
темном платье; а после смерти барыни она стала  еще  тише  и  ниже.  Русский
человек боится и привязывается легко;  но  уважение  его  заслужить  трудно:
дается оно не скоро и не всякому. Агафью все в доме очень уважали;  никто  и
не вспоминал о прежних грехах, словно их вместе с  старым  барином  в  землю
похоронили.
     Сделавшись мужем Марьи Дмитриевны, Калитин хотел было  поручить  Агафье
домашнее хозяйство; но она отказалась "ради соблазна"; он прикрикнул на нее:
она низко поклонилась и вышла вон. Умный Калитин понимал людей; он и  Агафью
понял и не забыл ее. Переселившись в город, он, с ее согласия, приставил  ее
в качестве няни к Лизе, которой только что пошел пятый год.
     Лизу сперва испугало серьезное и строгое лицо новой няни; но она  скоро
привыкла к ней и крепко полюбила. Она сама была серьезный ребенок; черты  ее
напоминали резкий и правильный облик Калитина; только глаза у  ней  были  не
отцовские; они светились тихим вниманием и добротой, что редко в детях.  Она
в куклы не любила играть, смеялась не громко и не  долго,  держалась  чинно.
Она задумывалась не часто, но почти всегда недаром:  помолчав  немного,  она
обыкновенно кончала тем, что обращалась к кому-нибудь старшему  с  вопросом,
показывавшим, что голова ее работала над новым впечатлением. Она очень скоро
перестала картавить и уже на четвертом году говорила совершенно чисто.  Отца
она боялась; чувство ее к матери было неопределенно, - она не боялась  ее  и
не ласкалась к ней; впрочем, она и к Агафье не  ласкалась,  хотя  только  ее
одну и любила. Агафья с ней не расставалась. Странно было видеть их  вдвоем.
Бывало, Агафья, вся в черном, с темным платком на голове, с похудевшим,  как
воск прозрачным, но все еще прекрасным и выразительным лицом, сидит прямо  и
вяжет чулок; у ног ее, на маленьком креслице, сидит Лиза и тоже трудится над
какой-нибудь работой  или,  важно  поднявши  светлые  глазки,  слушает,  что
рассказывает ей Агафья; а Агафья рассказывает ей не сказки: мерным и  ровным
голосом рассказывает она житие пречистой девы, житие отшельников,  угодников
божиих, святых мучениц; говорит она Лизе, как жили святые  в  пустынях,  как
спасались, голод терпели и нужду, - и царей не боялись, Христа исповедовали;
как им птицы небесные корм носили и звери их слушались; как на  тех  местах,
где кровь их падала, цветы вырастали. "Желтофиоли?" - спросила однажды Лиза,
которая очень любила цветы... Агафья говорила  с  Лизой  важно  и  смиренно,
точно она сама чувствовала, что не ей бы произносить такие высокие и  святые
слова. Лиза ее слушала - и образ вездесущего, всезнающего  бога  с  какой-то
сладкой силой  втеснялся  в  ее  душу,  наполнял  ее  чистым,  благоговейным
страхом, а Христос становился ей чем-то близким, знакомым, чуть  не  родным.
Агафья и молиться ее выучила. Иногда она будила Лизу рано на заре, торопливо
ее одевала и уводила тайком к заутрене; Лиза шла за ней  на  цыпочках,  едва
дыша; холод и полусвет утра, свежесть и пустота церкви, самая таинственность
этих неожиданных отлучек, осторожное возвращение в дом, в постельку,  -  вся
эта смесь запрещенного, странного, святого потрясала  девочку,  проникала  в
самую глубь ее существа. Агафья никогда никого не осуждала и Лизу не бранила
за шалости. Когда она бывала, чем недовольна, она  только  молчала;  и  Лиза
понимала это молчание; с быстрой прозорливостью ребенка она  так  же  хорошо
понимала, когда Агафья была недовольна  другими  -  Марьей  ли  Дмитриевной,
самим ли Калитиным. Года три с небольшим ходила Агафья за Лизой; девица Моро
ее сменила; но легкомысленная  француженка  с  своими  сухими  ухватками  да
восклицанием: "Tout ca c'est des betises" - не  могла  вытеснить  из  сердца
Лизы ее любимую няню:  посеянные  семена  пустили  слишком  глубокие  корни.
Притом Агафья, хотя и перестала ходить за Лизой, осталась  в  доме  и  часто
видалась с своей воспитанницей, которая ей верила по-прежнему.
     Агафья, однако, не ужилась с Марфой Тимофеевной, когда та  переехала  в
калитинский  дом.  Строгая  важность   бывшей   "паневницы"   не   нравилась
нетерпеливой и самовольной старушке. Агафья отпросилась на  богомолье  и  не
вернулась. Ходили темные слухи, будто она удалилась в раскольничий скит.  Но
след, оставленный ею в душе Лизы,  не  изгладился.  Она  по-прежнему  шла  к
обедне, как на праздник, молилась с наслажденьем, с  каким-то  сдержанным  и
стыдливым порывом, чему Марья Дмитриевна втайне немало дивилась, да  и  сама
Марфа Тимофеевна, хотя ни в чем не стесняла Лизу, однако  старалась  умерить
ее рвение и не позволяла ей класть лишние  земные  поклоны:  не  дворянская,
мол, это замашка. Училась Лиза хорошо, то есть усидчиво; особенно блестящими
способностями, большим умом ее бог не  наградил;  без  труда  ей  ничего  не
давалось. Она хорошо играла на фортепьяно; но один Лемм знал,  чего  ей  это
стоило. Читала она немного; у ней не было "своих слов", но были свои  мысли,
и шла она своей дорогой. Недаром походила она на отца: он тоже не  спрашивал
у других, что ему делать. Так росла она - покойно, неторопливо, так достигла
девятнадцатилетнего возраста. Она была очень мила,  сама  того  не  зная.  В
каждом ее движенье высказывалась невольная, несколько неловкая грация; голос
ее  звучал  серебром  нетронутой  юности;  малейшее  ощущение   удовольствия
вызывало привлекательную улыбку на  ее  губы,  придавало  глубокий  блеск  и
какую-то тайную ласковость ее засветившимся глазам. Вся проникнутая чувством
долга, боязнью оскорбить кого бы то ни было, с сердцем добрым и кротким, она
любила всех и никого в особенности;  она  любила  одного  бога  восторженно,
робко, нежно. Лаврецкий первый нарушил ее  тихую  внутреннюю  жизнь.  Такова
была Лиза.
  
XXXVI  

  
     На  следующий  день,  часу  в  двенадцатом,  Лаврецкий   отправился   к
Калитиным. На дороге он встретил Паншина, который проскакал мимо его верхом,
нахлобучив шляпу на самые брови. У  Калитиных  Лаврецкого  не  приняли  -  в
первый раз  с  тех  пор,  как  он  с  ними  познакомился.  Марья  Дмитриевна
"почивали", - так доложил лакей; у "них" голова болела. Марфы  Тимофеевны  и
Лизаветы Михайловны не было дома. Лаврецкий походил  около  сада  в  смутной
надежде встретиться с Лизой, но не увидал никого. Он вернулся через два часа
и получил тот  же  ответ,  причем  лакей  как-то  косо  посмотрел  на  него.
Лаврецкому показалось неприличным наведываться в тот же день в третий раз  -
и он решился съездить в Васильевское, где у него  без  того  были  дела.  На
дороге он строил различные планы, один прекраснее другого; но в  сельце  его
тетки на него напала грусть; он вступил в разговор с Антоном; у старика, как
нарочно, все невеселые мысли на  уме  были.  Он  рассказал  Лаврецкому,  как
Глафира Петровна перед смертью сама себя за руку  укусила,  -  и,  помолчав,
сказал со вздохом:  "Всяк  человек,  барин-батюшка,  сам  себе  на  съедение
предан".  Было  уже  поздно,  когда  Лаврецкий  пустился  в  обратный  путь.
Вчерашние звуки охватили его, образ Лизы восстал в его душе  во  всей  своей
кроткой ясности; он умилился при мысли, что она его любит, -  и  подъехал  к
своему городскому домику успокоенный и счастливый.
     Первое, что поразило его при входе в переднюю, был запах пачули, весьма
ему противный;  тут  же  стояли  какие-то  высокие  сундуки  и  баулы.  Лицо
выскочившего к  нему  навстречу  камердинера  показалось  ему  странным.  Не
отдавая себе отчета в своих впечатлениях, переступил  он  порог  гостиной...
Ему навстречу с дивана поднялась дама в черном шелковом платье с воланами и,
поднеся батистовый платок к  бледному  лицу,  переступила  несколько  шагов,
склонила тщательно расчесанную душистую голову - и упала к его ногам...  Тут
только он узнал ее: эта дама была его жена.
     Дыхание у него захватило... Он прислонился к стене.
     - Теодор, не прогоняйте меня! - сказала она по-французски, и  голос  ее
как ножом резанул его по сердцу.
     Он глядел на нее бессмысленно и, однако, тотчас  же  невольно  заметил,
что она и побелела и отекла.
     - Теодор! - продолжала она, изредка вскидывая глазами и осторожно ломая
свои удивительно красивые пальцы с розовыми лощеными ногтями.  -  Теодор,  я
перед вами виновата, глубоко виновата, - скажу более, я преступница;  но  вы
выслушайте меня, раскаяние меня мучит, я стала самой себе в  тягость,  я  не
могла более переносить мое положение; сколько раз я думала обратиться к вам,
но я боялась вашего гнева; я решилась разорвать всякую связь с  прошедшим...
puis, j'ai ete si malade, я была так больна, - прибавила она и провела рукой
по лбу и по щеке, -  я  воспользовалась  распространившимся  слухом  о  моей
смерти, я покинула все; не останавливаясь, день и ночь  спешила  я  сюда;  я
долго колебалась предстать пред вас, моего судью - paraitre devant  vous,  -
mon juge; но я решилась, наконец, вспомнив вашу всегдашнюю доброту, ехать  к
вам; я узнала ваш адрес в  Москве.  Поверьте,  -  продолжала  она,  тихонько
поднимаясь с полу и садясь на самый край кресла, - я часто думала о  смерти,
и я бы нашла в себе довольно мужества, чтобы лишить себя жизни -  ах,  жизнь
теперь для меня несносное бремя! - но мысль о моей дочери,  о  моей  Адочке,
меня останавливала; она здесь, она спит в соседней комнате, бедный  ребенок!
Она устала - вы ее увидите: она по крайней мере перед вами не виновата, а  я
так несчастна, так  несчастна!  -  воскликнула  г-жа  Лаврецкая  и  залилась
слезами.
     Лаврецкий пришел, наконец, в себя; он отделился от стопы и повернулся к
двери.
     - Вы уходите? - с отчаяньем проговорила его жена, - о, это  жестоко!  -
Не сказавши мне ни одного слова, ни одного даже упрека... Это презрение меня
убивает, это ужасно!
     Лаврецкий остановился.
     - Что вы хотите слышать от меня? - произнес он беззвучным голосом.
     - Ничего, ничего, - с живостью подхватила она, - я знаю,  я  не  вправе
ничего требовать; я не безумная, поверьте; я не надеюсь, я не смею надеяться
на ваше прощение; я только осмеливаюсь просить вас, чтобы вы приказали  мне,
что мне делать, где мне жить. Я, как рабыня, исполню ваше приказание,  какое
бы оно ни было.
     - Мне нечего вам приказывать, - возразил тем же голосом Лаврецкий, - вы
знаете - между нами все кончено... и  теперь  более,  чем  когда-нибудь.  Вы
можете жить где вам угодно; и если вам мало вашей пенсии...
     - Ах, не говорите таких ужасных слов, - перебила его Варвара  Павловна,
- пощадите меня, хотя... хотя ради этого ангела... - И, сказавши эти  слова,
Варвара  Павловна  стремительно  выбежала  в  другую  комнату  и  тотчас  же
вернулась с маленькой, очень изящно одетой девочкой на руках. Крупные  русые
кудри падали ей на хорошенькое румяное личико, на большие  черные  заспанные
глаза; она и улыбалась, и щурилась от огня, и упиралась  пухлой  ручонкой  в
шею матери.
     - Ada, vois, c'est ton pere {Ада, смотри, это твой отец  (франц.).},  -
проговорила Варвара Павловна, отводя от ее глаз кудри и крепко целуя  ее,  -
prie le avec moi {проси его вместе со мной (франц.).}.
     - C'est ca  papa  {Так  это  папа  (франц.).},  -  залепетала  девочка,
картавя.
     - Oui, mon enfant, n'est-ce pas que  tu  l'aimes?  {Да,  мое  дитя,  не
правда ли, ты его любишь? {франц.).}
     Но тут стало невмочь Лаврецкому.
     - В какой это мелодраме есть совершенно такая сцена? - пробормотал он и
вышел вон.
     Варвара Павловна постояла  некоторое  время  на  месте,  слегка  повела
плечами, отнесла девочку в другую комнату, раздела и уложила ее.  Потом  она
достала книжку, села у лампы, подождала около часу и, наконец, сама легла  в
постель.
     - Eh bien, madame? {Ну как, мадам? (франц.).} - спросила ее ее служанка
француженка, вывезенная ею из Парижа, снимая с нее корсет.
     - Eh bien, Justine {Да так, Жюстина (франц.).}, - возразила она,  -  он
очень постарел, но, мне  кажется,  он  все  такой  же  добрый.  Подайте  мне
перчатки на ночь, приготовьте к завтрашнему дню серое платье доверху; да  не
забудьте бараньих котлет для Ады... Правда, их здесь трудно найти;  но  надо
постараться.
     - A la guerre comme a la guerre {На войне как на  войне  (франц.).},  -
возразила Жюстина и загасила свечку.
  
XXXVII  

  
     Более двух часов скитался Лаврецкий по улицам  города.  Пришла  ему  на
память ночь, проведенная в окрестностях Парижа. Сердце у него надрывалось, и
в голове, пустой и словно оглушенной, кружились все  одни  и  те  же  мысли,
темные, вздорные, злые. "Она жива, она  здесь",  -  шептал  он  с  постоянно
возрождавшимся изумлением.  Он  чувствовал,  что  потерял  Лизу,  Желчь  его
душила; слишком внезапно поразил  его  этот  удар.  Как  мог  он  так  легко
поверить вздорной болтовне фельетона, лоскуту бумаги? "Ну, я бы не  поверил,
- подумал он, - какая была бы разница? Я бы не знал, что  Лиза  меня  любит;
она сама бы этого не знала". Он не мог  отогнать  от  себя  образа,  голоса,
взоров своей жены... и он проклинал себя, проклинал все на свете.
     Измученный, пришел он перед утром к Лемму. Долго он не мог достучаться;
наконец в окне показалась голова старика в колпаке, кислая, сморщенная,  уже
нисколько не похожая на ту вдохновенно  суровую  голову,  которая,  двадцать
четыре часа тому назад, со всей высоты своего художнического величия  царски
глянула на Лаврецкого.
     - Что вам надо? - спросил Лемм, - я  не  могу  каждую  ночь  играть,  я
декокт принял.
     Но, видно, лицо у Лаврецкого было очень странно: старик сделал себе  из
руки над глазами козырек, вгляделся в своего ночного  посетителя  и  впустил
его.
     Лаврецкий вошел в комнату и опустился на стул; старик остановился перед
ним, запахнув полы своего пестрого, дряхлого халата, ежась и жуя губами.
     - Моя жена приехала, - проговорил Лаврецкий, поднял голову и вдруг  сам
невольно рассмеялся.
     Лицо Лемма выразило изумление, но он даже не улыбнулся,  только  крепче
завернулся в халат.
     - Ведь вы не знаете, - продолжал Лаврецкий, - я воображал... я прочел в
газете, что ее уже нет на свете.
     - О-о, это вы недавно прочли? - спросил Лемм.
     - Недавно.
     - О-о, - повторил старик и высоко поднял брови. - И она приехала?
     - Приехала. Она теперь у меня; а я... я несчастный человек.
     И он опять усмехнулся.
     - Вы несчастный человек, - медленно повторил Лемм.
     - Христофор Федорыч, -  начал  Лаврецкий,  -  возьметесь  вы  доставить
записку?
     - Гм. Можно узнать, кому?
     - Лиза в...
     - А, да, да, понимаю. Хорошо. А когда нужно будет доставить записку?
     - Завтра, как можно раньше.
     - Гм. Можно послать Катрин, мою кухарку. Нет, я сам пойду.
     - И принесете мне ответ?
     - И принесу ответ.
     Лемм вздохнул.
     - Да, мой бедный молодой друг; вы, точно, - несчастный молодой человек.
     Лаврецкий написал два слова Лизе: он известил ее о приезде жены, просил
ее назначить ему свидание, - и бросился на узенький диван лицом к  стене;  а
старик лег на постель и долго ворочался,  кашляя  и  отпивая  глотками  свой
декокт.
     Настало утро; оба они поднялись. Странными глазами поглядели  они  друг
на друга. Лаврецкому хотелось в этот миг убить себя. Кухарка Катрин принесла
им скверного кофе. Пробило восемь часов. Лемм надел шляпу и,  сказавши,  что
урок он дает у Калитиных в десять часов, но что он найдет приличный предлог,
отправился. Лаврецкий опять бросился на диванчик, и опять со  дна  его  души
зашевелился горестный смех. Он думал о том, как жена выгнала его из дому; он
представлял себе положение Лизы, закрывал глаза и закидывал руки за  голову.
Наконец Лемм вернулся и принес ему клочок бумаги, на котором Лиза  начертила
карандашом следующие слова: "Мы сегодня не  можем  видеться;  может  быть  -
завтра вечером. Прощайте". Лаврецкий сухо и рассеянно поблагодарил  Лемма  и
пошел к себе домой.
     Он застал жену за завтраком; Ада, вся в буклях, в беленьком платьице  с
голубыми  ленточками,  кушала  баранью  котлетку.  Варвара  Павловна  тотчас
встала, как только Лаврецкий вошел  в  комнату,  и  с  покорностью  на  лице
подошла к нему. Он попросил ее последовать за ним в кабинет, запер за  собою
дверь и начал ходить взад и вперед; она села, скромно положила одну руку  на
другую и принялась следить за ним своими все еще  прекрасными,  хотя  слегка
подрисованными, глазами.
     Лаврецкий долго не мог заговорить: он чувствовал, что не владел  собою;
он видел ясно, что Варвара Павловна нисколько его не боялась,  а  показывала
вид, что вот сейчас в обморок упадет.
     - Послушайте, сударыня, - начал он наконец, тяжело дыша и  по  временам
стискивая зубы, - нам  нечего  притворяться  друг  перед  другом;  я  вашему
раскаянию не верю; да если бы оно и было искренно,  сойтись  снова  с  вами,
жить с вами - мне невозможно.
     Варвара Павловна сжала губы и прищурилась. "Это отвращение, -  подумала
она, - кончено! я для него даже не женщина".
     - Невозможно, - повторил Лаврецкий и застегнулся доверху. - Я не  знаю,
зачем вам угодно было пожаловать сюда:  вероятно,  у  вас  денег  больше  не
стало.
     - Увы! вы оскорбляете меня, - прошептала Варвара Павловна.
     - Как бы то ни было - вы все-таки, к сожалению, моя жена. Не могу же  я
вас прогнать... и вот что я  вам  предлагаю.  Вы  можете  сегодня  же,  если
угодно, отправиться в Лаврики, живите там; там, вы знаете, хороший  дом;  вы
будете получать все нужное, сверх пенсии... Согласны вы?
     Варвара Павловна поднесла вышитый платок к лицу.
     - Я вам уже сказала, - промолвила она, нервически подергивая губами,  -
что я на все буду согласна, что бы вам ни угодно было сделать  со  мной;  на
этот раз остается мне спросить у вас: позволите ли вы мне  по  крайней  мере
поблагодарить вас за ваше великодушие?
     - Без благодарности, прошу  вас,  эдак  лучше,  -  поспешно  проговорил
Лаврецкий. - Стало быть, - продолжал он,  приближаясь  к  двери,  -  я  могу
рассчитывать...
     -  Завтра  же  я  буду  в  Лавриках,  -  промолвила  Варвара  Павловна,
почтительно поднимаясь с места. - Но, Федор Иваныч (Теодором она его  больше
не называла)...
     - Что вам угодно?
     - Я знаю, я еще ничем не заслужила своего прощения; могу ли я надеяться
по крайней


1 |  2 |  3 |  4 |  5 |  6 |  7 |  8 |  9 |  10 |  11 |  12 |  13 |  14 |  15 |  16 |  17 |  18 |  19 |  20 |  21 |  22 |  23 |  24 |  25 |  26 |  27 |  28 |  29 |  30 |