За жизнь писатель пережил многое – широкое признание и несправедливую критику, несчастную любовь и жизнь на чужбине. Был знаком со многими известными людьми современности. Часто думал о будущем своей Родины. И всегда – любил и восхищался русской природой. Всё это несомненно находило своё отражение в его творчестве.

 » Главная страница   » Фотогалерея   » Видеоматериалы
  :::: Романы ::::

» Дворянское гнездо
» Отцы и дети
» Дым
» Рудин
» Новь

  :::: Рассказы и повести ::::

» Первая любовь
» Записки охотника
» Муму
» Несчастная
» Вешние воды
» Ася
» Дневник лишнего человека
» Степной король Лир

  :::: Пьесы ::::

» Месяц в деревне
» Холостяк

  :::: Стихи ::::

» Все стихи Ивана Тургенева



Памятник И. С.Тургеневу на Манежной площади в Москве


Усадьба Тургенева в Спасское-Лутовиново


И.С.Тургенев



Дворянское гнездо


Прекрасным весенним днем, а вернее – практически вечером предстаёт перед нами «дворянское гнездо». И не происходит в романе бурных потрясений или глубоко трагических событий, но мастерство писателя как раз и заключается в том, что на фоне казалось бы идиллической жизни дворянства, Иван Сергеевич Тургенев сумел показать закат жизни этого сословия. Герою любят, переживают. Но они мало приспособлены к жизни, не умеют найти смысла своего существования.

Роман о душевно светлых людях, чьё время уже практически прошло. На сердце остаётся грусть и…сожаление.

мере, что со временем...
     - Эх, Варвара Павловна, - перебил ее Лаврецкий, - вы умная женщина,  да
ведь и я не дурак; я знаю, что этого вам совсем не  нужно.  А  я  давно  вас
простил; но между нами всегда была бездна.
     - Я сумею покориться, - возразила Варвара Павловна и склонила голову. -
Я не забыла своей вины; я бы не удивилась,  если  бы  узнала,  что  вы  даже
обрадовались известию о моей смерти, - кротко прибавила она, слегка указывая
рукой на лежавший на столе, забытый Лаврецким нумер журнала.
     Федор Иваныч дрогнул: фельетон был отмечен карандашом. Варвара Павловна
еще с большим уничижением посмотрела на него. Она была очень  хороша  в  это
мгновенье. Серое  парижское  платье  стройно  охватывало  ее  гибкий,  почти
семнадцатилетний стан, ее тонкая, нежная шея, окруженная белым  воротничком,
ровно дышавшая грудь, руки без  браслетов  и  колец  -  вся  ее  фигура,  от
лоснистых волос до кончика едва выставленной ботинки, была так изящна...
     Лаврецкий окинул ее злобным взглядом,  чуть  не  воскликнул:  "Brava!",
чуть не ударил ее кулаком  по  темени  -  и  удалился.  Час  спустя  он  уже
отправился в Васильевское, а два часа спустя Варвара Павловна велела  нанять
себе лучшую карету в городе, надела простую соломенную шляпу с черным вуалем
и скромную мантилью, поручила Аду Жюстине  и  отправилась  к  Калитиным:  из
расспросов, сделанных ею прислуге, она узнала, что муж ее ездил к ним каждый
день.
  
XXXVIII  

  
     День приезда жены Лаврецкого в город О..., невеселый для него день, был
также тягостным днем для Лизы. Не успела она сойти вниз  и  поздороваться  с
матерью, как уже под окном раздался конский топот, и она  с  тайным  страхом
увидела Паншина, въезжавшего на двор. "Он явился так рано для окончательного
объяснения", - подумала она - и не обманулась; повертевшись в  гостиной,  он
предложил ей пойти с ним в сад  и  потребовал  решения  своей  участи.  Лиза
собралась с духом и объявила ему, что не может быть его женой.  Он  выслушал
ее до конца, стоя  к  ней  боком  и  надвинув  на  лоб  шляпу;  вежливо,  но
измененным голосом спросил ее: последнее ли это ее слово и не  подал  ли  он
чемнибудь повода к подобной перемене  в  ее  мыслях?  Потом  прижал  руку  к
глазам, коротко и отрывисто вздохнул и отдернул руку от лица.
     - Я не хотел пойти по избитой дороге, - проговорил он глухо, - я  хотел
найти себе подругу по влечению сердца; но,  видно,  этому  не  должно  быть.
Прощай, мечта! - Он глубоко поклонился Лизе и вернулся в дом.
     Она надеялась, что он тотчас же уедет; но он пошел в  кабинет  к  Марье
Дмитриевне и около часа просидел у ней. Уходя, он сказал Лизе:  "Votre  mere
vous  appelle;  adieu  a  jamais..."  {"Ваша  матушка  вас  зовет;  прощайте
навсегда..." (франц.).} - сел на лошадь и от самого крыльца поскакал во  вею
прыть. Лиза вошла к Марье Дмитриевне и застала ее в слезах:  Паншин  сообщил
ей свое несчастие.
     - За что ты меня убила? За что ты меня убила? - так начала свои  жалобы
огорченная вдова. - Кого тебе еще нужно? Чем он тебе не муж? Камер-юнкер! не
интересан! Он в Петербурге на любой фрейлине мог бы жениться. А  я-то,  я-то
надеялась! И давно ли ты к нему изменилась? Откуда-нибудь эта  туча  надута,
не сама собой пришла. Уж не тот ли фофан? Вот нашла советчика!
     - А он-то, мой голубчик,  -  продолжала  Марья  Дмитриевна,  -  как  он
почтителен, в самой печали как внимателен! Обещался не оставлять меня. Ах, я
этого не перенесу! Ах, у меня голова смертельно разболелась!  Пошли  ко  мне
Палашку. Ты убьешь меня, если не одумаешься, слышишь? - И,  назвав  ее  раза
два неблагодарною, Марья Дмитриевна услала Лизу.
     Она отправилась в свою комнату. Но  не  успела  она  еще  отдохнуть  от
объяснения с Паншиным и с матерью, как на нее опять обрушилась  гроза,  и  с
такой стороны, откуда она меньше всего ее ожидала. Марфа Тимофеевна вошла  к
ней в комнату и тотчас захлопнула за собою дверь. Лицо старушки было бледно,
чепец сидел набоку, глаза ее блестели, руки, губы дрожали.  Лиза  изумилась:
она никогда еще не  видала  своей  умной  и  рассудительной  тетки  в  таком
состоянии.
     -  Прекрасно,  сударыня,  -  начала  Марфа   Тимофеевна   трепетным   и
прерывистым шепотом, - прекрасно! У  кого  ты  это  только  выучилась,  мать
моя... Дай мне воды; я говорить не могу.
     - Успокойтесь, тетушка, что с вами? - говорила Лиза, подавая ей  стакан
воды. - Ведь вы сами, кажется, не жаловали господина Паншина.
     Марфа Тимофеевна отставила стакан.
     - Пить не могу: зубы себе последние выбью. Какой тут Паншин? К чему тут
Паншин? А ты лучше мне скажи, кто тебя научил свидания по  ночам  назначать,
а, мать моя?
     Лиза побледнела.
     -  Ты,  пожалуйста,  не  вздумай  отговариваться,  -  продолжала  Марфа
Тимофеевна. - Шурочка сама все видела и мне сказала. Я ей запретила болтать,
а она не солжет.
     - Я и не отговариваюсь, тетушка, - чуть слышно промолвила Лиза.
     - А-а! Так вот как, мать моя; ты свидание ему назначила, этому  старому
греховоднику, смиреннику этому?
     - Нет.
     - Как же так?
     - Я сошла вниз в гостиную за книжкой: он был в саду - и позвал меня.
     - И ты пошла? Прекрасно. Да ты любишь его, что ли?
     - Люблю, - отвечала тихим голосом Лиза.
     - Матушки мои! она его любит! - Марфа Тимофеевна сдернула с себя чепец.
- Женатого человека любит! а? любит!
     - Он мне сказывал... - начала Лиза.
     - Что он тебе сказывал, соколик эдакой, что-о?
     - Он мне сказывал, что жена его скончалась.
     Марфа Тимофеевна перекрестилась.
     - Царство ей небесное, - прошептала она, - пустая была бабенка - не тем
будь помянута. Вот как: вдовый он, стало быть. Да он, я вижу, на  все  руки.
Одну жену уморил, да и за другую. Каков тихоня? Только вот что  скажу  тебе,
племянница: в наши времена, как я молода  была,  девкам  за  такие  проделки
больно доставалось. Ты не сердись на меня, мать моя; за правду  одни  дураки
сердятся. Я и отказать ему велела сегодня. Я  его  люблю,  но  этого  я  ему
никогда не прощу. Вишь, вдовый! Дай-ка мне воды. А что ты  Паншина  с  носом
отослала, за это ты у меня молодец; только не сиди ты по ночам с этой козьей
породой, с мужчинами; не сокрушай ты меня, старуху!  А  то  ведь  я  не  все
ласкаться - я и кусаться умею... Вдовый!
     Марфа Тимофеевна ушла, а Лиза села в  уголок  и  заплакала.  Горько  ей
стало на душе; не заслужила она такого униженья. Не  веселостью  сказывалась
ей любовь: во второй раз плакала она со вчерашнего вечера. В ее сердце  едва
только родилось то новое, нежданное чувство, я уже  как  тяжело  поплатилась
она за него, как грубо коснулись чужие руки ее  заветной  тайны!  Стыдно,  и
горько, и больно было ей: но ни сомненья, ни страха  в  ней  не  было,  -  и
Лаврецкий стал ей еще дороже. Она колебалась, пока сама себя не понимала; но
после того свидания, после того поцелуя - она уже колебаться не  могла;  она
знала, что любит, - и полюбила честно, не шутя, привязалась крепко,  на  всю
жизнь - и не боялась угроз: она чувствовала, что насилию не расторгнуть этой
связи.
  
XXXIX  

  
     Марья Дмитриевна очень  встревожилась,  когда  ей  доложили  о  приезде
Варвары Павловны Лаврецкой; она даже не знала, принять ли  ее:  она  боялась
оскорбить  Федора  Иваныча.  Наконец  любопытство  превозмогло.  "Что  ж,  -
подумала она, - ведь она тоже родная,  -  и,  усевшись  в  креслах,  сказала
лакею: - Проси!"  Прошло  несколько  мгновений;  дверь  отворилась;  Варвара
Павловна быстро, чуть слышными шагами приблизилась к Марье Дмитриевне и,  не
давая ей встать с кресел, почти склонила перед ней колени.
     - Благодарствуйте, тетушка, -  начала  она  тронутым  и  тихим  голосом
по-русски, - благодарствуйте; я не надеялась на такое снисхожденье  с  вашей
стороны; вы добры, как ангел.
     Сказавши эти слова, Варвара Павловна неожиданно  овладела  одной  рукой
Марьи Дмитриевны и, слегка стиснув ее  в  своих  бледно-лиловых  жувеневских
перчатках, подобострастно поднесла  ее  к  розовым  и  полным  губам.  Марья
Дмитриевна  совсем  потерялась,  увидев  такую  красивую,  прелестно  одетую
женщину почти у ног своих; она не знала, как ей быть: и руку-то свою  она  у
ней отнять хотела, и усадить-то ее  она  желала,  и  сказать  ей  что-нибудь
ласковое; она кончила тем, что приподнялась и поцеловала Варвару Павловну  в
гладкий и пахучий лоб. Варвара Павловна вся сомлела под этим поцелуем.
     - Здравствуйте, bonjour, - сказала Марья Дмитриевна, -  конечно,  я  не
воображала... впрочем, я, конечно, рада вас видеть. Вы понимаете, милая моя,
- не мне быть судьею между женой и мужем...
     - Мой муж во всем прав, -  перебила  ее  Варвара  Павловна,  -  я  одна
виновата.
     - Это очень похвальные чувства, - возразила Марья Дмитриевна, -  очень.
Давно вы приехали? Видели вы его? Да сядьте же, пожалуйста.
     - Я вчера приехала, - отвечала Варвара  Павловна,  смиренно  садясь  на
стул, - я видела Федора Иваныча, я говорила с ним.
     - А! Ну, и что же он?
     - Я боялась, что мой внезапный приезд возбудит его гнев,  -  продолжала
Варвара Павловна, - но он не лишил меня своего присутствия.
     - То есть он не... Да, да, понимаю, - промолвила Марья Дмитриевна. - Он
только с виду немного груб, а сердце у него мягкое.
     - Федор Иваныч не простил меня; он не хотел меня выслушать... Но он был
так добр, что назначил мне Лаврики местом жительства.
     - А! прекрасное именье!
     - Я завтра же отправляюсь туда, в  исполнение  его  воли;  но  я  почла
долгом побывать прежде у вас.
     - Очень, очень вам благодарна, моя милая. Родных  никогда  забывать  не
следует. А знаете ли, я удивляюсь, как вы хорошо говорите  по-русски.  C'est
etonnant {Это удивительно (франц.).}.
     Варвара Павловна вздохнула.
     - Я слишком долго пробыла за границей, Марья Дмитриевна, я это знаю; но
сердце у меня всегда было русское, и я не забывала своего отечества.
     - Так, так; это  лучше  всего.  Федор  Иваныч  вас,  однако,  вовсе  не
ожидал... Да; поверьте моей  опытности:  la  patrie  avant  tout  {отечество
прежде всего  (франц.).}.  Ах,  покажите,  пожалуйста,  что  это  у  вас  за
прелестная мантилья?
     - Вам она нравится? - Варвара Павловна проворно опустила ее с  плеч.  -
Она очень простенькая, от madame Baudran.
     - Это сейчас видно. От madame Baudran... Как мило и с каким  вкусом!  Я
уверена, вы привезли с собой  множество  восхитительных  вещей.  Я  бы  хоть
посмотрела.
     - Весь мой туалет к вашим услугам, любезнейшая тетушка. Если позволите,
я могу кое-что показать вашей камеристке.  Со  мной  служанка  из  Парижа  -
удивительная швея.
     - Вы очень добры, моя милая. Но, право, мне совестно.
     - Совестно.... - повторила с упреком Варвара Павловна. - Хотите вы меня
осчастливить - распоряжайтесь мною, как вашей собственностью!
     Марья Дмитриевна растаяла.
     - Vous etes charmante {Вы очаровательны (франц.).}, - проговорила  она.
- Да что же вы не снимаете вашу шляпу, перчатки?
     - Как? вы позволяете? - спросила Варвара Павловна и слегка,  как  бы  с
умиленьем, сложила руки.
     - Разумеется; ведь вы обедаете с нами, я надеюсь. Я... я вас познакомлю
с моей дочерью. - Марья Дмитриевна немного смутилась. "Ну! куда ни  шло!"  -
подумала она. - Она сегодня что-то нездорова у меня.
     - О, ma tante {тетушка (франц.).}, как вы добры! - воскликнула  Варвара
Павловна и поднесла платок к глазам.
     Казачок доложил о приходе Гедеоновского. Старый болтун вошел, отвешивая
поклоны и ухмыляясь. Марья  Дмитриевна  представила  его  своей  гостье.  Он
сперва было  сконфузился;  но  Варвара  Павловна  так  кокетливо-почтительно
обошлась с ним, что у него ушки разгорелись, и выдумки, сплетни,  любезности
медом потекли с его уст. Варвара Павловна слушала его, сдержанно улыбалась и
сама понемногу разговорилась. Она скромно рассказывала  о  Париже,  о  своих
путешествиях, о Бадено; раза два рассмешила Марью Дмитриевну  и  всякий  раз
потом слегка вздыхала и  как  будто  мысленно  упрекала  себя  в  неуместной
веселости; выпросила позволение привести Аду;  снявши  перчатки,  показывала
своими гладкими, вымытыми мылом a la guimauve {алфейным  (франц.).}  руками,
как и где носятся воланы, рюши, кружева, шу; обещалась принести  стклянку  с
новыми  английскими  духами:  Victoria's  Essence  {духи  королевы  Виктории
(англ.).}, и обрадовалась, как  дитя,  когда  Марья  Дмитриевна  согласилась
принять ее в подарок; всплакнула при воспоминании о том, какое  чувство  она
испытала, когда  в  первый  раз  услыхала  русские  колокола:  "Так  глубоко
поразили они меня в самое сердце", - промолвила она.
     В это мгновенье вошла Лиза.
     С утра, с самой той минуты, когда она, вся похолодев от  ужаса,  прочла
записку  Лаврецкого,  Лиза  готовилась  к   встрече   с   его   женою;   она
предчувствовала, что увидит ее. Она решилась не  избегать  ее,  в  наказание
своим, как она назвала их,  преступным  надеждам.  Внезапный  перелом  в  ее
судьбе потряс ее до основания; в два каких-нибудь часа ее лицо похудело;  но
она и слезинки не проронила. "Поделом!", - говорила она самой себе, с трудом
и волнением подавляя в  душе  какие-то  горькие,  злые,  ее  самое  пугавшие
порывы. "Ну, надо идти!"  -  подумала  она,  как  только  узнала  о  приезде
Лаврецкой, и она пошла... Долго стояла она перед дверью гостиной, прежде чем
решилась отворить ее; с мыслью "Я перед  нею  виновата"  -  переступила  она
порог и заставила себя посмотреть на нее, заставила себя улыбнуться. Варвара
Павловна пошла ей навстречу, как только увидала ее, и склонилась  перед  ней
слегка, но  все-таки  почтительно.  "Позвольте  мне  рекомендовать  себя,  -
заговорила она вкрадчивым голосом, - ваша maman так снисходительна  ко  мне,
что я надеюсь, что и вы будете... добры". Выражение лица  Варвары  Павловны,
когда она сказала это последнее слово, ее хитрая улыбка, холодный и в то  же
время мягкий взгляд, движение ее рук и  плечей,  самое  ее  платье,  все  ее
существа - возбудили такое чувство отвращения в  Лизе,  что  она  ничего  не
могла ей ответить и через силу протянула  ей  руку.  "Эта  барышня  брезгает
мною", - подумала Варвара Павловна, крепко стискивая холодные пальцы Лизы и,
обернувшись к  Марье  Дмитриевне,  промолвила  вполголоса:  "Mais  elle  est
delicieuse!" {"Да она прелестна!" (франц.).} Лиза слабо вспыхнула: насмешка,
обида послышались ей в этом восклицании; но она  решилась  не  верить  своим
впечатлениям и села к окну за пяльцы. Варвара Павловна и тут не оставила  ее
в покое: подошла к ней, начала хвалить ее вкус,  ее  искусство...  Сильно  и
болезненно забилось сердце у Лизы: она едва переломила себя, едва усидела на
месте. Ей казалось, что Варвара Павловна  все  знает  и,  тайно  торжествуя,
подтрунивает над ней.  К  счастью  ее,  Гедеоновский  заговорил  с  Варварой
Павловной и отвлек ее внимание. Лиза  склонилась  над  пяльцами  и  украдкой
наблюдала за нею. "Эту женщину, - думала она, - любил _он_". Но  она  тотчас
же изгнала из головы самую мысль о Лаврецком: она  боялась  потерять  власть
над  собою;  она  чувствовала,  что  голова  у  ней  тихо  кружилась.  Марья
Дмитриевна заговорила о музыке.
     - Я слышала, моя милая, - начала она, - вы удивительная виртуозка.
     - Я давно не играла, - возразила Варвара Павловна, немедленно садясь за
фортепьяно, и бойко пробежала пальцами по клавишам. - Прикажете?
     - Сделайте одолжение.
     Варвара Павловна мастерски сыграла блестящий и трудный  этюд  Герца.  У
ней было очень много силы и проворства.
     - Сильфида! - воскликнул Гедеоновский.
     -  Необыкновенно!  -  подтвердила  Марья  Дмитриевна.  -  Ну,   Варвара
Павловна, признаюсь, - промолвила она, в первый раз называя ее по  имени,  -
удивили вы меня; вам хоть бы концерты давать. Здесь  у  нас  есть  музыкант,
старик, из немцев, чудак, очень ученый; он Лизе уроки дает;  тот  просто  от
вас с ума сойдет.
     - Лизавета Михайловна тоже музыкантша?  -  спросила  Варвара  Павловна,
слегка обернув к ней голову.
     - Да, она играет недурно и любит музыку; но что это значит перед  вами?
Но здесь есть еще один молодой человек; вот с кем вы  должны  познакомиться.
Это - артист в душе и сочиняет премило. Он один может вас вполне оценить.
     - Молодой человек? - проговорила Варвара  Павловна.  -  Кто  он  такой?
Бедный какой-нибудь?
     - Помилуйте, первый  кавалер  у  нас,  да  не  только  у  нас  -  et  a
Petersbourg. Камер-юнкер, в лучшем обществе принят. Вы, наверное, слыхали  о
нем: Паншин, Владимир Николаич, Он здесь по казенному  поручению...  будущий
министр, помилуйте!
     - И артист?
     - Артист в душе, и такой любезный. Вы его увидите.  Он  все  это  время
очень часто у меня бывал; я пригласила его на сегодняшний вечер;  _надеюсь_,
что он приедет, - прибавила Марья Дмитриевна с коротким вздохом и  косвенной
горькой улыбкой.
     Лиза поняла значение этой улыбки; но ей было не до того.
     - И молодой? - повторила Варвара Павловна, слегка модулируя из  тона  в
тон.
     - Двадцати восьми лет - и самой счастливой наружности. Un  jeune  homme
accompli {Вполне светский молодой человек (франц.).}, помилуйте.
     - Образцовый, можно сказать, юноша, - заметил Гедеоновский.
     Варвара  Павловна  внезапно   заиграла   шумный   штраусовский   вальс,
начинавшийся  такой  сильной  и  быстрой  трелью,  что   Гедеоновский   даже
вздрогнул; в самой середине вальса она вдруг  перешла  в  грустный  мотив  и
кончила ариею  из  "Лучии":  Fra  poco...  {Вскоре  затем...  (итал.).}  Она
сообразила, что веселая музыка нейдет к ее положению.  Ария  из  "Лучии",  с
ударениями на чувствительных нотках, очень растрогала Марью Дмитриевну.
     - Какая душа, - проговорила она вполголоса Гедеоновскому.
     - Сильфида! - повторил Гедеоновский и поднял глаза к небу.
     Настал час обеда. Марфа Тимофеевна сошла сверху, когда уже суп стоял на
столе. Она очень сухо обошлась с Варварой Павловной, отвечала полусловами на
ее любезности, не глядела на нее. Варвара Павловна сама скоро поняла, что от
этой старухи толку не добьешься, и перестала заговаривать с нею; зато  Марья
Дмитриевна стала  еще  ласковей  с  своей  гостьей:  невежливость  тетки  ее
рассердила. Впрочем,  Марфа  Тимофеевна  не  на  одну  Варвару  Павловну  не
глядела: она и на Лизу не глядела, хотя глаза так  и  блестели  у  ней.  Она
сидела, как каменная, вся желтая, бледная, с  сжатыми  губами  -  и  но  ела
ничего. Лиза казалась спокойной; и точно: у ней на душе тише стало; странная
бесчувственность, бесчувственность  осужденного  нашла  на  нее.  За  обедом
Варвара Павловна говорила мало: она словно опять оробела и распространила по
лицу своему выражение скромной меланхолии. Один Гедеоновский оживлял  беседу
своими рассказами, хотя то и дело трусливо посматривал на Марфу Тимофеевну и
перхал, - перхота нападала на него всякий раз, когда  он  в  ее  присутствии
собирался лгать, - но она ему не мешала,  не  перебивала  его.  После  обеда
оказалось, что  Варвара  Павловна  большая  любительница  преферанса;  Марье
Дмитриевне это до того понравилось, что она даже умилилась  и  подумала  про
себя: "Какой же, однако, дурак должен  быть  Федор  Иваныч:  не  умел  такую
женщину понять!"
     Она села играть в карты с нею и Гедеоновским, а Марфа Тимофеевна  увела
Лизу к себе наверх, сказав, что на ней лица нету, что у  ней,  должно  быть,
болит голова.
     - Да, у  ней  ужасно  голова  болит,  -  промолвила  Марья  Дмитриевна,
обращаясь к Варваре Павловне и закатывая глаза. - У меня самой такие  бывают
мигрени...
     - Скажите! - возразила Варвара Павловна.
     Лиза вошла в теткину комнату и в изнеможении опустилась на стул.  Марфа
Тимофеевна долго молча смотрела на нее, тихонько стала перед нею на колени -
и начала, все так же молча, целовать  попеременно  ее  руки.  Лиза  подалась
вперед, покраснела - и заплакала, но не подняла Марфы Тимофеевны, не  отняла
своих рук: она чувствовала, что не имела права отнять  их,  не  имела  права
помешать старушке выразить свое раскаяние, участие, испросить у ней прощение
за вчерашнее; и Марфа Тимофеевна не могла нацеловаться этих бедных, бледных,
бессильных рук - и безмолвные слезы лились из ее глаз и  глаз  Лизы;  а  кот
Матрос мурлыкал в широких креслах возле клубка с чулком, продолговатое пламя
лампадки чуть-чуть трогалось и шевелилось перед иконой; в соседней комнатке,
за дверью, стояла Настасья Карповна  и  тоже  украдкой  утирала  себе  глаза
свернутым в клубочек клетчатым носовым платком.
  
XL  

  
     А между тем внизу, в гостиной, шел преферанс; Марья Дмитриевна выиграла
и была в духе. Человек вошел и доложил о приезде Паншина.
     Марья Дмитриевна уронила карты и завозилась на кресле; Варвара Павловна
посмотрела на нее с полуусмешкой, потом обратила взоры  на  дверь.  Появился
Паншин, в  черном  фраке,  в  высоких  английских  воротничках,  застегнутый
доверху. "Мне было тяжело повиноваться; но вы видите, я приехал" -  вот  что
выражало его неулыбавшееся, только что выбритое лицо.
     - Помилуйте, Вольдемар, - воскликнула Марья Дмитриевна, - прежде вы без
докладу входили!
     Паншин  ответил  Марье  Дмитриевне  одним  только   взглядом,   вежливо
поклонился ей, но к ручке не подошел. Она представила его Варваре  Павловне;
он отступил на шаг, поклонился ей так же вежливо, но с оттенком изящества  и
уважения, и подсел к карточному  столу.  Преферанс  скоро  кончился.  Паншин
осведомился о Лизавете Михайловне, узнал, что она не совсем здорова,
     изъявил  сожаленье;  потом   он   заговорил   с   Варварой   Павловной,
дипломатически взвешивая и отчеканивая каждое слово, почтительно  выслушивая
ее ответы до конца. Но важность его дипломатического тона не действовала  на
Варвару Павловну, не  сообщалась  ей.  Напротив:  она  с  веселым  вниманием
глядела ему в лицо, говорила развязно, и тонкие ее ноздри слегка  трепетали,
как бы от сдержанного смеха. Марья Дмитриевна начала превозносить ее талант;
Паншин учтиво, насколько позволяли ему воротнички, наклонил голову, объявил,
что "он был в этом


1 |  2 |  3 |  4 |  5 |  6 |  7 |  8 |  9 |  10 |  11 |  12 |  13 |  14 |  15 |  16 |  17 |  18 |  19 |  20 |  21 |  22 |  23 |  24 |  25 |  26 |  27 |  28 |  29 |  30 |