За жизнь писатель пережил многое – широкое признание и несправедливую критику, несчастную любовь и жизнь на чужбине. Был знаком со многими известными людьми современности. Часто думал о будущем своей Родины. И всегда – любил и восхищался русской природой. Всё это несомненно находило своё отражение в его творчестве.

 » Главная страница   » Фотогалерея   » Видеоматериалы
  :::: Романы ::::

» Дворянское гнездо
» Отцы и дети
» Дым
» Рудин
» Новь

  :::: Рассказы и повести ::::

» Первая любовь
» Записки охотника
» Муму
» Несчастная
» Вешние воды
» Ася
» Дневник лишнего человека
» Степной король Лир

  :::: Пьесы ::::

» Месяц в деревне
» Холостяк

  :::: Стихи ::::

» Все стихи Ивана Тургенева



Памятник И. С.Тургеневу на Манежной площади в Москве


Усадьба Тургенева в Спасское-Лутовиново


И.С.Тургенев



Дворянское гнездо


Прекрасным весенним днем, а вернее – практически вечером предстаёт перед нами «дворянское гнездо». И не происходит в романе бурных потрясений или глубоко трагических событий, но мастерство писателя как раз и заключается в том, что на фоне казалось бы идиллической жизни дворянства, Иван Сергеевич Тургенев сумел показать закат жизни этого сословия. Герою любят, переживают. Но они мало приспособлены к жизни, не умеют найти смысла своего существования.

Роман о душевно светлых людях, чьё время уже практически прошло. На сердце остаётся грусть и…сожаление.

навсегда,  сердце
мое разрывается, - дайте мне вашу руку на прощание.
     Лиза подняла голову. Ее усталый, почти  погасший  взор  остановился  на
нем...
     - Нет, - промолвила она и отвела назад  уже  протянутую  руку,  -  нет,
Лаврецкий (она в первый раз так его называла), не дам я  вам  моей  руки.  К
чему? Отойдите, прошу вас. Вы знаете, я вас люблю...  да,  я  люблю  вас,  -
прибавила она с усилием, - но нет... нет.
     И она поднесла платок к своим губам.
     - Дайте мне по крайней мере этот платок.
     Дверь  скрыпнула...  Платок  скользнул  по  коленям   Лизы.   Лаврецкий
подхватил его, прежде чем он успел упасть на пол, быстро сунул его в боковой
карман и, обернувшись, встретился глазами с Марфой Тимофеевной.
     - Лизочка, мне кажется, тебя мать зовет, - промолвила старушка.
     Лиза тотчас встала и ушла.
     Марфа Тимофеевна опять села в свой уголок. Лаврецкий начал прощаться  с
нею.
     - Федя, - сказала она вдруг.
     - Что, тетушка?
     - Ты честный человек?
     - Как?
     - Я спрашиваю тебя: честный ли ты человек?
     - Надеюсь, да.
     - Гм. А дай мне честное слово, что ты честный человек.
     - Извольте. Но к чему это?
     - Уж я знаю, к чему. Да и ты, мой кормилец, коли подумаешь  хорошенько,
ведь ты не глуп, сам поймешь, к чему  я  это  у  тебя  спрашиваю.  А  теперь
прощай, батюшка. Спасибо, что навестил; а слово сказанное  помни,  Федя,  да
поцелуй меня. Ох, душа моя, тяжело тебе, знаю; да ведь и всем не  легко.  Уж
на что я, бывало, завидовала мухам: вот, думала  я,  кому  хорошо  на  свете
пожить; да услыхала раз ночью, как муха у паука в лапках ноет, - нет, думаю,
и на них есть гроза. Что делать, Федя; а слово свое все-таки помни. Ступай.
     Лаврецкий вышел с заднего крыльца и уже приближался  к  воротам...  Его
нагнал лакей.
     - Марья Дмитриевна приказали просить вас к ней пожаловать, - доложил он
Лаврецкому.
     - Скажи, братец, что я не могу теперь... - начал было Федор Иваныч.
     - Приказали очинно просить, - продолжал лакей, - приказали сказать, что
они одни.
     - А разве гости уехали? - спросил Лаврецкий.
     - Точно так-с, - возразил лакей и осклабился. Лаврецкий пожал плечами и
отправился вслед за ним.
 
XLIII  

  
     Марья Дмитриевна сидела одна у себя в кабинете на вольтеровском  кресле
и нюхала одеколон; стакан воды с флер-д'оранжем стоял возле нее на  столике.
Она волновалась и как будто трусила.
     Лаврецкий вошел.
     - Вы желали меня видеть, - сказал он, холодно кланяясь.
     - Да, - возразила Марья Дмитриевна и отпила немного воды. -  Я  узнала,
что вы прошли прямо к тетушке; я приказала вас просить  к  себе:  мне  нужно
переговорить с вами.  Садитесь,  пожалуйста.  -  Марья  Дмитриевна  перевела
дыхание. - Вы знаете, - продолжала она, - ваша жена приехала.
     - Это мне известно, - промолвил Лаврецкий.
     - Ну да, то есть я хотела сказать: она ко мне приехала, и я приняла ее;
вот о чем я хочу теперь объясниться с вами, Федор  Иваныч.  Я,  слава  богу,
заслужила, могу сказать, всеобщее уважение и ничего неприличного ни  за  что
на свете не сделаю. Хоть я и предвидела, что это будет вам неприятно, однако
я не решилась отказать ей, Федор Иваныч; она  мне  родственница  -  по  вас:
войдите в мое положение, какое же я имела  право  отказать  ей  от  дома,  -
согласитесь?
     - Вы напрасно волнуетесь, Марья Дмитриевна, - возразил Лаврецкий, -  вы
очень хорошо сделали; я нисколько не сержусь. Я вовсе не намерен лишать Вар-
вару Павловну возможности видеть своих знакомых; сегодня я не  вошел  к  вам
только потому, что не хотел встретиться с нею, - вот и все.
     - Ах, как мне приятно слышать это от вас, Федор Иваныч,  -  воскликнула
Марья Дмитриевна, - впрочем, я всегда этого  ожидала  от  ваших  благородных
чувств. А что я волнуюсь - это не удивительно: я  женщина  и  мать.  А  ваша
супруга... конечно, я не могу судить вас с нею - это я ей самой сказала;  но
она такая любезная дама, что, кроме удовольствия, ничего доставить не может.
     Лаврецкий усмехнулся и поиграл шляпой.
     - И вот что я хотела вам еще сказать, Федор Иваныч, - продолжала  Марья
Дмитриевна, слегка подвигаясь к нему, - если б вы видели,  как  она  скромно
себя держит, как почтительна! Право, это  даже  трогательно.  А  если  б  вы
слышали, как она о вас отзывается! Я, говорит, перед ним кругом виновата; я,
говорит, не умела ценить его, говорит; это, говорит, ангел,  а  не  человек.
Право, так и говорит: ангел. Раскаяние у  ней  такое...  Я,  ей-богу,  и  не
видывала такого раскаяния!
     -  А  что,  Марья  Дмитриевна,  -  промолвил  Лаврецкий,  -   позвольте
полюбопытствовать: говорят, Варвара Павловна у вас  пела;  во  время  своего
раскаяния она пела - или как?..
     - Ах, как вам не стыдно так  говорить!  Она  пела  и  играла  для  того
только, чтобы сделать мне угодное, потому что я настоятельно ее  просила  об
этом, почти приказывала ей. Я вижу, что ей тяжело, так тяжело; думаю, чем бы
ее развлечь, - да и  слышала-то  я,  что  талант  у  ней  такой  прекрасный!
Помилуйте,  Федор  Иваныч,  она  совсем  уничтожена,  спросите  хоть  Сергея
Петровича; убитая женщина, tout-a-fait {совершенно (франц.).}, что вы это?
     Лаврецкий только плечами пожал.
     - А потом, что это у вас за ангелочек эта Адочка, что за прелесть!  Как
она мила, какая умненькая; по-французски как говорит; и по-русски понимает -
меня тетенькой назвала. И знаете ли, этак чтобы дичиться, как все почти дети
в ее годы дичатся, - совсем этого нет. На вас так похожа, Федор Иваныч,  что
ужас. Глаза, брови... ну, вы, как есть - вы.  Я  маленьких  таких  детей  не
очень люблю, признаться; но в вашу дочку просто влюбилась.
     - Марья  Дмитриевна,  -  произнес  вдруг  Лаврецкий,  -  позвольте  вас
спросить, для чего вы это все мне говорить изволите?
     - Для чего? - Марья Дмитриевна опять понюхала одеколон и отпила воды. -
А для того, Федор Иваныч, я это говорю, что... ведь я  вам  родственница,  я
принимаю в вас самое близкое участие... я  знаю,  сердце  у  вас  добрейшее.
Послушайте, mon cousin, я все-таки женщина опытная и  не  буду  говорить  на
ветер!  простите,  простите  вашу  жену,  -  Глаза  Марьи  Дмитриевны  вдруг
наполнились слезами. - Подумайте: молодость, неопытность... ну, может  быть,
дурной пример: не было такой  матери,  которая  наставила  бы  ее  на  путь.
Простите ее, Федор Иваныч, она довольно была наказана.
     Слезы закапали по щекам Марьи Дмитриевны; она не утирала их: она любила
плакать. Лаврецкий сидел как на угольях. "Боже мой, - думал он, - что же это
за пытка, что за день мне выдался сегодня!"
     - Вы не отвечаете, - заговорила снова Марья Дмитриевна, - как я  должна
вас понять? Неужели вы можете быть так жестоки? Нет, я этому верить не хочу.
Я чувствую, что мои слова вас убедили. Федор Иваныч,  бог  вас  наградит  за
вашу доброту, а вы примите теперь из рук моих вашу жену...
     Лаврецкий невольно поднялся со стула; Марья Дмитриевна тоже  встала  и,
проворно зайдя за ширмы, вывела оттуда Варвару Павловну. Бледная, полуживая,
с опущенными глазами, она, казалось, отреклась от воякой собственной  мысли,
от всякой воли - отдалась вся в руки Марьи Дмитриевны.
     Лаврецкий отступил шаг назад.
     - Вы были здесь! - воскликнул он.
     - Не вините ее, - поспешно проговорила Марья Дмитриевна, -  она  ни  за
что не хотела остаться, но я приказала ей остаться, я посадила ее за  ширмы.
Она уверяла меня, что это еще больше вас рассердит; я и слушать ее не стала;
я лучше ее вас знаю. Примите же из рук  моих  вашу  жену;  идите,  Варя,  не
бойтесь, припадите  к  вашему  мужу  (она  дернула  ее  за  руку)  -  и  мое
благословение...
     - Постойте,  Марья  Дмитриевна,  -  перебил  ее  Лаврецкий  глухим,  но
потрясающим голосом. - Вы, вероятно, любите чувствительные сцены  (Лаврецкий
не ошибался: Марья Дмитриевна еще с института сохранила страсть к  некоторой
театральности); они вас  забавляют;  но  другим  от  них  плохо  приходится.
Впрочем, я с вами говорить не буду: в _этой_ сцене не вы главное действующее
лицо. Что _вы_ хотите от меня, сударыня? - прибавил он, обращаясь к жене.  -
Не сделал ли я для вас, что мог? Не возражайте мне, что не  вы  затеяли  это
свидание; я вам не поверю, - и вы знаете, что я вам верить не могу.  Что  же
вы хотите? Вы умны, - вы ничего не делаете без цели. Вы должны  понять,  что
жить с вами, как я жил прежде, я не в состоянии; не оттого,  что  я  на  вас
сержусь, а оттого, что я стал другим человеком. Я сказал вам это  на  второй
же день вашего возвращения, и вы сами, в  это  мгновенье,  в  душе  со  мной
согласны. Но вы желаете восстановить себя в общем мнении; вам  мало  жить  у
меня в доме, вы желаете жить со мной под одной кровлей - не правда ли?
     - Я желаю, чтобы вы меня простили, - проговорила Варвара  Павловна,  не
поднимая глаз.
     - Она желает, чтобы вы ее простили, - повторила Марья Дмитриевна.
     - И не для себя, для Ады, - шепнула Варвара Павловна.
     - Не для нее, для вашей Ады, - повторила Марья Дмитриевна.
     - Прекрасно. Вы  этого  хотите?  -  произнес  с  усилием  Лаврецкий.  -
Извольте, я и на это согласен.
     Варвара Павловна бросила на  него  быстрый  взор,  а  Марья  Дмитриевна
воскликнула: "Ну, слава богу!" - и опять потянула Варвару Павловну за  руку.
- Примите же теперь от меня...
     - Постойте, говорю вам, - перебил ее Лаврецкий. - Я соглашаюсь  жить  с
вами, Варвара Павловна, - продолжал он, - то есть я вас привезу в Лаврики  и
проживу с вами, сколько сил хватит, а потом  уеду  -  и  буду  наезжать.  Вы
видите, я вас обманывать не хочу, но не требуйте больше ничего. Вы  бы  сами
рассмеялись, если бы я  исполнил  желание  почтенной  нашей  родственницы  и
прижал бы вас к своему сердцу, стал бы уверять вас, что... что прошедшего не
было, что срубленное дерево опять зацветет. Но я вижу: надо  покориться.  Вы
это слово не так поймете... это все равно. Повторяю... я буду жить с вами...
или нет, я этого обещать не могу... Я сойдусь с вами, буду вас снова считать
моей женой...
     - Дайте же  ей  по  крайней  мере  на  том  руку,  -  промолвила  Марья
Дмитриевна, у которой давно высохли слезы.
     - Я до сих пор не обманывал Варвару Павловну, - возразил  Лаврецкий,  -
она мне поверит и так. Я ее отвезу в Лаврнки - и помните, Варвара  Павловна:
уговор наш будет считаться нарушенным,  как  только  вы  выедете  оттуда.  А
теперь позвольте мне удалиться.
     Он поклонился обеим дамам и торопливо вышел вон.
     - Вы не берете ее с собою, - крикнула ему вслед Марья Дмитриевна...
     - Оставьте его, - шепнула ей Варвара Павловна и тотчас  же  обняла  ее,
начала  ее  благодарить,  целовать   у   ней   руки,   называть   ее   своей
спасительницей.
     Марья Дмитриевна снисходительно принимала ее ласки; но в  душе  она  не
была довольна ни Лаврецким, ни Варварой Павловной, ни всей подготовленной ею
сценой. Чувствительности вышло мало; Варвара Павловна, по ее мнению,  должна
была броситься к ногам мужа.
     - Как это вы меня не поняли, - толковала она, -  ведь  я  вам  сказала:
припадите.
     - Этак лучше,  милая  тетушка;  не  беспокойтесь  -  все  прекрасно,  -
твердила Варвара Павловна.
     - Ну, да ведь и он - холодный, как лед, - заметила Марья Дмитриевна.  -
Положим, вы не плакали, да ведь я перед ним разливалась. В Лавриках запереть
вас  хочет.  Что  ж,  и  во  мне  вам  нельзя  будет  ездить?  Все   мужчины
бесчувственны, - сказала она в заключение и значительно покачала головой.
     - Зато женщины умеют ценить доброту и великодушие, - промолвила Варвара
Павловна и, тихонько опустившись на колени перед Марьей Дмитриевной,  обвила
ее полный  стан  руками  и  прижалась  к  ней  лицом.  Лицо  это  втихомолку
улыбалось, а у Марьи Дмитриевны опять закапали слезы.
     А Лаврецкий отправился к себе, заперся в комнатке  своего  камердинера,
бросился на диван и пролежал так до утра.
  
XLIV 

 
     На следующий день было воскресенье. Колокольный звон к ранней обедне не
разбудил Лаврецкого - он не смыкал глаз всю ночь, - но напомнил  ему  другое
воскресенье, когда он, по желанию Лизы, ходил в церковь. Он поспешно  встал;
какой-то тайный голос говорил ему, что он и сегодня увидит ее там же. Он без
шума вышел из дома, велел сказать Варваре Павловне, которая еще  спала,  что
он вернется к обеду, и  большими  шагами  направился  туда,  куда  звал  его
однообразно-печальный звон. Он пришел рано:  почти  никого  еще  не  было  в
церкви; дьячок на клиросе читал часы; изредка прерываемый кашлем, голос  его
мерно гудел, то упадая,  то  вздуваясь.  Лаврецкий  поместился  недалеко  от
входа.  Богомольцы  приходили   поодиночке,   останавливались,   крестились,
кланялись на все стороны; шаги их звенели  в  пустоте  и  тишине,  явственно
отзываясь под сводами. Дряхлая старушонка в ветхом капоте с капюшоном стояла
на коленях подле  Лаврецкого  и  прилежно  молилась;  ее  беззубое,  желтое,
сморщенное лицо выражало напряженное  умиление;  красные  глаза  неотвратимо
глядели вверх, на образа иконостаса; костлявая рука беспрестанно выходила из
капота и медленно и крепко клала  большой  широкий  крест.  Мужик  с  густой
бородой и угрюмым лицом, взъерошенный и измятый, вошел в церковь, разом стал
на оба колена и тотчас же принялся поспешно креститься,  закидывая  назад  и
встряхивая голову после каждого поклона. Такое горькое  горе  сказывалось  в
его лице, во всех его движениях, что Лаврецкий  решился  подойти  к  нему  и
спросить его, что с ним. Мужик пугливо и  сурово  отшатнулся,  посмотрел  на
него... "Сын помер", - произнес он скороговоркой  и  снова  принялся  класть
поклоны... "Что для них может заменить утешения церкви?" - подумал Лаврецкий
и сам попытался молиться; но сердце его  отяжелело,  ожесточилось,  и  мысли
были далеко. Он все  ждал  Лизы  -  но  Лиза  не  приходила.  Церковь  стала
наполняться народом; ее все не было. Обедня началась,  дьякон  уже  прочитал
евангелие, зазвонили к достойной; Лаврецкий подвинулся немного  вперед  -  и
вдруг увидел Лизу. Она пришла раньше его, но он ее не заметил; прижавшись  в
промежуточек между стеной и клиросом, она  не  оглядывалась  не  шевелилась.
Лаврецкий не свел с нее глаз до самого конца  обедни:  он  прощался  с  нею.
Народ стал расходиться, а  она  все  стояла;  казалось,  она  ожидала  ухода
Лаврецкого.  Наконец  она  перекрестилась  в  последний  раз  и  пошла,   не
оборачиваясь: с ней была одна горничная. Лаврецкий вышел  вслед  за  ней  из
церкви и догнал ее на улице; она шла очень скоро, наклонив голову и  спустив
вуаль на лицо.
     -  Здравствуйте,  Лизавета  Михайловна,   -   сказал   он   громко,   с
насильственной развязностью, - можно вас проводить?
     Она ничего не сказала; он отправился с ней рядом.
     - Довольны вы мной? - спросил он ее, понизив голос. - Вы  слышали,  что
вчера произошло?
     - Да, да, - проговорила она шепотом, - это хорошо.
     И она пошла еще быстрей.
     - Вы довольны?
     Лиза только головой кивнула.
     - Федор Иваныч, - начала она спокойным, но слабым голосом, -  я  хотела
вас просить: не ходите больше к  нам,  уезжайте  поскорей;  мы  можем  после
увидеться - когда-нибудь,  через  год.  А  теперь  сделайте  это  для  меня;
исполните мою просьбу, ради бога.
     - Я вам во всем готов повиноваться, Лизавета Михайловна; но неужели  мы
так должны расстаться: неужели вы мне не скажете ни одного слова?..
     - Федор Иваныч, вот вы теперь идете возле меня... А уж вы  так  далеко,
далеко от меня. И не вы одни, а...
     - Договаривайте, прошу вас! - воскликнул Лаврецкий,  -  что  вы  хотите
сказать?
     - Вы услышите, может быть... но что бы ни  было,  забудьте...  нет,  не
забывайте меня, помните обо мне.
     - Мне вас забыть...
     - Довольно, прощайте. Не идите за мной.
     - Лиза, - начал было Лаврецкий...
     - Прощайте, прощайте! - повторила она, еще ниже опустила вуаль и  почти
бегом пустилась вперед.
     Лаврецкий посмотрел ей вслед и, понурив  голову,  отправился  назад  по
улице. Он наткнулся на Лемма, который тоже шел,  надвинув  шляпу  на  нос  и
глядя себе под ноги.
     Они молча посмотрели друг на друга.
     - Ну, что скажете? - проговорил наконец Лаврецкий.
     - Что я скажу? - угрюмо возразил Лемм. - Ничего я не скажу. Все умерло,
и мы умерли (Alles ist todt, und wir sind todt). Ведь вам направо идти?
     - Направо.
     - А мне налево. Прощайте.
 
                                   ----- 
 
     На следующее утро Федор Иваныч с женою отправился в Лаврики. Она  ехала
впереди в карете, с Адой и с Жюстиной; он сзади - в  тарантасе.  Хорошенькая
девочка все время дороги не отходила от окна кареты; она  удивлялась  всему:
мужикам, бабам, избам, колодцам, дугам, колокольчикам  и  множеству  грачей;
Жюстина разделяла ее удивление; Варвара Павловна смеялась  их  замечаниям  и
восклицаниям. Она была в духе; перед  отъездом  из  города  О...  она  имела
объяснение с своим мужем.
     - Я понимаю ваше положение, - сказала она ему, - и он, по выражению  ее
умных глаз, мог заключить, что она понимала его положение вполне,  -  но  вы
отдадите мне хоть ту справедливость, что со мной легко живется; я  не  стану
вам навязываться, стеснять вас; я хотела обеспечить будущность  Ады;  больше
мне ничего не нужно.
     - Да, вы достигли всех ваших целей, - промолвил Федор Иваныч.
     - Я об одном только мечтаю теперь: зарыться навсегда в  глуши;  я  буду
вечно помнить ваши благодеяния...
     - Фи! полноте, - перебил он ее.
     - И сумею уважать вашу независимость и ваш покой, - докончила она  свою
приготовленную фразу.
     Лаврецкий ей низко поклонился. Варвара Павловна поняла, что муж в  душе
благодарил ее.
     На второй день к вечеру прибыли они в Лаврики; неделю спустя  Лаврецкий
отправился в Москву, оставив жене тысяч пять на прожиток, а на  другой  день
после отъезда Лаврецкого явился Паншин, которого Варвара Павловна просила не
забывать ее в уединении. Она его приняла как нельзя лучше, и до поздней ночи
высокие комнаты дома и самый сад оглашались звуками музыки, пенья и  веселых
французских речей. Три дня прогостил. Паншин у Варвары Павловны; прощаясь  с
нею и крепко пожимая ее прекрасные руки, он обещался очень скоро вернуться -
и сдержал свое обещание.
  
XLV  

  
     У Лизы была особая, небольшая комнатка во втором этаже дома ее  матери,
чистая, светлая, с белой кроваткой, с  горшками  цветов  по  углам  и  перед
окнами, с маленьким письменным столиком, горкою книг и распятием  на  стене.
Комнатка эта прозывалась детской; Лиза родилась в ней. Вернувшись из церкви,
где ее видел Лаврецкий, -она тщательнее обыкновенного привела все у  себя  в
порядок, отовсюду смела пыль, пересмотрела и перевязала ленточками все  свои
тетради и письма приятельниц, заперла все ящики, полила  цветы  и  коснулась
рукою каждого цветка. Все это она делала не  спеша,  без  шума,  с  какой-то
умиленной и тихой заботливостью на лице. Она остановилась, наконец,  посреди
комнаты,  медленно  оглянулась  и,  подойдя  к  столу,  над  которым  висело
распятие, опустилась на колени, положила голову на стиснутые руки и осталась
неподвижной.
     Марфа Тимофеевна вошла и застала ее в этом положении. Лиза не  заметила
ее прихода. Старушка вышла на цыпочках  за  дверь  и  несколько  раз  громко
кашлянула. Лиза проворно поднялась и отерла глаза, на которых сияли светлые,
непролившиеся слезы.
     - А ты, я вижу,  опять  прибирала  свою  келейку,  -  промолвила  Марфа
Тимофеевна, низко наклоняясь к  горшку  с  молодым  розаном.  -  Как  славно
пахнет!
     Лиза задумчиво посмотрела на свою тетку.
     - Какое вы это произнесли слово! - прошептала она.
     - Какое слово, какое? - с живостью подхватила старушка. - Что ты хочешь
сказать? Это ужасно, - заговорила она, вдруг сбросив  чепец  и  присевши  на
Лизиной кроватке, - это сверх сил моих: четвертый день сегодня, как я словно
в котле киплю; я не могу больше притворяться, что ничего не замечаю, не могу
видеть, как ты бледнеешь, сохнешь, плачешь, не могу, не могу.
     - Да что с вами, тетушка? - промолвила Лиза, - я ничего...
     - Ничего? - воскликнула Марфа Тимофеевна, - это ты другим говори, а  не
мне! Ничего! А кто сейчас стоял на коленях? у  кого  ресницы  еще  мокры  от
слез? Ничего! Да ты посмотри на себя, что ты сделала  с  своим  лицом,  куда
глаза свои девала? - Ничего! разве я не все знаю?
     - Это пройдет, тетушка; дайте срок.
     - Пройдет, да когда? Господи боже мой,  владыко!  неужели  ты  так  его
полюбила? да ведь он старик, Лизочка. Ну, я не спорю, он хороший человек, не
кусается; да ведь что ж такое? все мы хорошие люди; земля не клином сошлась,
этого добра всегда будет много.
     - Я вам говорю, все это пройдет, все это уже прошло.
     -  Слушай,  Лизочка,  что  я  тебе  скажу,  -  промолвила  вдруг  Марфа
Тимофеевна, усаживая Лизу подле себя на кровати и поправляя то ее волосы, то
косынку. - Это тебе только так, сгоряча кажется, что  горю  твоему  пособить
нельзя. Эх, душа моя, на одну смерть лекарства  нет!  Ты  только  вот  скажи
себе: "Не поддамся, мол, я, ну его!" - и сама потом как  диву  дашься",  как
оно скоро, хорошо проходит. Ты только потерпи.
     - Тетушка, - возразила Лиза, - оно уже прошло, все прошло.
     - Прошло! какое прошло!  Вот  у  тебя  носик  даже  завострился,  а  ты
говоришь: прошло. Хорошо "прошло!"
     - Да, прошло, тетушка, если вы только захотите мне помочь, - произнесла
с внезапным одушевлением Лиза и бросилась на шею Марфе Тимофеевне.  -  Милая
тетушка, будьте мне другом, помогите мне, не сердитесь, поймите меня...
     - Да что такое, что такое, мать  моя?  Не  пугай  меня,  пожалуйста;  я
сейчас закричу, не гляди так на меня; говори скорее, что такое!
     - Я... я хочу... - Лиза спрятала свое лицо на груди Марфы Тимофеевны...
- Я хочу идти в монастырь, - проговорила она глухо.
     Старушка так и подпрыгнула на кровати.
     - Перекрестись, мать моя, Лизочка, опомнись, что ты это, бог с тобою, -
пролепетала она наконец, - ляг, голубушка, усни немножко; это все у тебя  от
бессонницы, душа моя.
    


1 |  2 |  3 |  4 |  5 |  6 |  7 |  8 |  9 |  10 |  11 |  12 |  13 |  14 |  15 |  16 |  17 |  18 |  19 |  20 |  21 |  22 |  23 |  24 |  25 |  26 |  27 |  28 |  29 |  30 |