За жизнь писатель пережил многое – широкое признание и несправедливую критику, несчастную любовь и жизнь на чужбине. Был знаком со многими известными людьми современности. Часто думал о будущем своей Родины. И всегда – любил и восхищался русской природой. Всё это несомненно находило своё отражение в его творчестве.

 » Главная страница   » Фотогалерея   » Видеоматериалы
  :::: Романы ::::

» Дворянское гнездо
» Отцы и дети
» Дым
» Рудин
» Новь

  :::: Рассказы и повести ::::

» Первая любовь
» Записки охотника
» Муму
» Несчастная
» Вешние воды
» Ася
» Дневник лишнего человека
» Степной король Лир

  :::: Пьесы ::::

» Месяц в деревне
» Холостяк

  :::: Стихи ::::

» Все стихи Ивана Тургенева



Памятник И. С.Тургеневу на Манежной площади в Москве


Усадьба Тургенева в Спасское-Лутовиново


И.С.Тургенев



Дворянское гнездо


Прекрасным весенним днем, а вернее – практически вечером предстаёт перед нами «дворянское гнездо». И не происходит в романе бурных потрясений или глубоко трагических событий, но мастерство писателя как раз и заключается в том, что на фоне казалось бы идиллической жизни дворянства, Иван Сергеевич Тургенев сумел показать закат жизни этого сословия. Герою любят, переживают. Но они мало приспособлены к жизни, не умеют найти смысла своего существования.

Роман о душевно светлых людях, чьё время уже практически прошло. На сердце остаётся грусть и…сожаление.

Лиза подняла голову, щеки ее пылали.
     - Нет, тетушка, - промолвила она, - не  говорите  так;  я  решилась,  я
молилась, я просила совета у бога; все кончено, кончена моя  жизнь  с  вами.
Такой урок недаром; да я уж не в первый раз об этом думаю. Счастье ко мне не
шло; даже когда у меня были надежды на счастье, сердце у меня все щемило.  Я
все знаю, и свои грехи, и чужие, и как папенька богатство наше нажил; я знаю
все. Все это отмолить, отмолить надо. Вас мне жаль, жаль мамаши, Леночки; но
делать нечего; чувствую я, что мне не житье здесь; я уже со всем простилась,
всему в доме поклонилась в последний раз; отзывает меня что-то;  тошно  мне,
хочется  мне  запереться  навек.  Не  удерживайте  меня,  не  отговаривайте,
помогите мне, не то я одна уйду...
     Марфа Тимофеевна с ужасом слушала свою племянницу.
     "Она больна, бредит, - думала она, - надо послать за  доктором,  да  за
каким? Гедеоновский намедни хвалил какого-то; он все врет - а может быть, на
этот раз и правду сказал". Но когда она убедилась, что Лиза  небольна  и  не
бредит, когда на все ее возраженья Лиза постоянно отвечала одним и  тем  же,
Марфа Тимофеевна испугалась и опечалилась не на шутку.
     - Да ведь ты не знаешь, голубушка ты моя, - начала она ее  уговаривать,
- какова жизнь-то в монастырях! Ведь тебя, мою родную,  маслищем  конопляным
зеленым кормить станут,  бельище  на  тебя  наденут  толстое-претолстое;  по
холоду ходить заставят; ведь ты всего этого не перенесешь, Лизочка. Это  все
в тебе Araшины следы; это она тебя с толку сбила. Да ведь она начала с того,
что пожила, и в свое удовольствие пожила; поживи и ты. Дай  мне  по  крайней
мере умереть спокойно, а там делай что хочешь. И кто  ж  это  видывал,  чтоб
из-за эдакой из-за козьей бороды, прости господи, из-за мужчины в  монастырь
идти? Ну, коли тебе так тошно, съезди, помолись угоднику,  молебен  отслужи,
да не надевай ты черного шлыка на свою голову, батюшка ты  мой,  матушка  ты
моя...
     И Марфа Тимофеевна горько заплакала.
     Лиза  утешала  ее,  отирала  ее  слезы,  сама  плакала,   но   осталась
непреклонной. С отчаянья Марфа Тимофеевна попыталась пустить в  ход  угрозу:
все сказать матери... но и  это  не  помогло.  Только  вследствие  усиленных
просьб старушки Лиза согласилась отложить  исполнение  своего  намерения  на
полгода; зато Марфа Тимофеевна должна была дать ей слово, что  сама  поможет
ей и выхлопочет согласие Марьи Дмитриевны, если через шесть месяцев  она  не
изменит своего решения.
 
                                   ----- 
 
     С наступившими первыми холодами  Варвара  Павловна,  несмотря  на  свое
обещание зарыться в глуши, запасшись денежками,  переселилась  в  Петербург,
где наняла скромную, но миленькую квартиру,  отысканную  для  нее  Паншиным,
который еще раньше ее покинул О...скую губернию. В  последнее  время  своего
пребывания в О... он совершенно лишился расположения  Марьи  Дмитриевны;  он
вдруг перестал ее посещать и почти не выезжал из Лавриков. Варвара  Павловна
его  поработила,  именно  поработила:  другим  словом  нельзя  выразить   ее
неограниченную, безвозвратную, безответную власть над ним.
     Лаврецкий прожил зиму в Москве, а весною следующего года дошла до  него
весть, что Лиза постриглась в Б......м монастыре, в одном  из  отдаленнейших
краев России.
  
ЭПИЛОГ  

  
     Прошло восемь лет. Опять настала весна... Но  скажем  прежде  несколько
слов о судьбе Михалевича, Паншина, г-жи Лаврецкой - и  расстанемся  с  ними.
Михалевич, после долгих странствований, попал, наконец,  на  настоящее  свое
дело: он получил место старшего надзирателя в казенном заведении.  Он  очень
доволен своей судьбой, и воспитанники его ""обожают", хотя и  передразнивают
его. Паншин сильно подвинулся  в  чинах  и  метит  уже  в  директоры;  ходит
несколько согнувшись: должно быть, Владимирский крест, пожалованный  ему  на
шею, оттягивает его вперед. Чиновник в  нем  взял  решительный  перевес  над
художником; его все еще моложавое лицо пожелтело, волосы поредели, и он  уже
не поет, не рисует, но втайне  занимается  литературой:  написал  комедийку,
вроде  "пословиц",  и  так  как  теперь  все  пишущие  непременно  "выводят"
кого-нибудь или что-нибудь, то  и  он  вывел  в  ней  кокетку  и  читает  ее
исподтишка двум-трем благоволящим к  нему  дамам.  В  брак  он,  однако,  не
вступил, хотя  много  представлялось  к  тому  прекрасных  случаев:  в  этом
виновата Варвара Павловна. Что касается до нее, то она по-прежнему постоянно
живет в Париже: Федор Иваныч дал ей на себя вексель и откупился от  нее,  от
возможности вторичного неожиданного наезда. Она постарела и  потолстела,  но
все еще мила и изящна. У каждого человека есть свой идеал: Варвара  Павловна
нашла свой - в драматических  произведениях  г-на  Дюма-сына.  Она  прилежно
посещает театр, где выводятся на сцену чахоточные и чувствительные  камелии;
быть г-жою Дош кажется ей верхом  человеческого  благополучия:  она  однажды
объявила, что не желает для своей дочери лучшей  участи.  Должно  надеяться,
что судьба избавит mademoiselle Ada от подобного благополучия: из  румяного,
пухлого ребенка она превратилась в слабогрудую, бледненькую  девочку;  нервы
ее уже расстроены. Число поклонников Варвары Павловны уменьшилось, но они не
перевелись; некоторых она, вероятно, сохранит до конца  своей  жизни.  Самым
рьяным  из  них  в  последнее  время  был  некто  Закурдало-Скубырников,  из
отставных гвардейских усоносов, человек лет тридцати восьми, необыкновенной,
крепости сложения. Французские посетители салона г-жи Лаврецкой называют его
"le gros taureau de l'Ukraine" {"тучный бык с Украины"  (франц.).};  Варвара
Павловна никогда не приглашает его на свои модные вечера, но  он  пользуется
ее благорасположением вполне.
     Итак... прошло восемь лет. Опять повеяло с неба сияющим счастьем весны;
опять улыбнулась она земле  и  людям;  опять  под  ее  лаской  все  зацвело,
полюбило и запело. Город О... мало изменился в течение этих восьми  лет;  но
дом Марьи Дмитриевны как будто  помолодел:  его  недавно  выкрашенные  стены
белели приветно, и стекла раскрытых окон румянились и блестели на заходившем
солнце; из этих окон  неслись  на  улицу  радостные,  легкие  звуки  звонких
молодых голосов, беспрерывного смеха; весь дом,  казалось,  кипел  жизнью  и
переливался весельем через край. Сама хозяйка дома  давно  сошла  в  могилу:
Марья Дмитриевна скончалась года два спустя после пострижения Лизы; и  Марфа
Тимофеевна  не  долго  пережила  свою  племянницу;  рядом  покоятся  они  на
городском кладбище. Не стало и Настасьи Карповны; верная старушка в  течение
нескольких лет еженедельно ходила молиться над прахом своей  приятельницы...
Пришла пора, и ее косточки  тоже  улеглись  в  сырой  земле.  Но  дом  Марьи
Дмитриевны не поступил в  чужие  руки,  не  вышел  из  ее  рода,  гнездо  не
разорилось: Леночка, превратившаяся в стройную, красивую девушку, и ее жених
- белокурый гусарский офицер; сын Марьи Дмитриевны, только что женившийся  в
Петербурге и вместе с молодой женой приехавший на весну в О...;  сестра  его
жены,  шестнадцатилетняя  институтка  с  алыми  щеками  и  ясными  глазками;
Шурочка, тоже выросшая и похорошевшая - вот какая молодежь оглашала смехом и
говором стены калитинекого дома. Все в нем изменилось,  все  стало  под  лад
новым обитателям. Безбородые дворовые ребята, зубоскалы и балагуры, заменяли
прежних степенных стариков; там, где некогда  важно  расхаживала  зажиревшая
Роска, две легавых собаки бешено возились и прыгали по диванам;  на  конюшне
завелись поджарые иноходцы, лихие коренники, рьяные пристяжные  с  плетеными
гривами, донские верховые кони; часы завтрака, обеда, ужина  перепутались  и
смешались; пошли, по выражению соседей, "порядки небывалые".
     В тот вечер, о котором зашла у нас речь,  обитатели  калитинского  дома
(старшему  из  них,  жениху  Леночки,  было  всего  двадцать  четыре   года)
занимались немногосложной, но, судя по их дружному хохотанью, весьма для них
забавной игрой: они бегали по комнатам и  ловили  друг  друга;  собаки  тоже
бегали и лаяли, и висевшие в клетках перед окнами канарейки наперерыв  драли
горло, усиливал всеобщий гам звонкой трескотней своего яростного  щебетанья.
В самый разгар этой оглушительной потехи  к  воротам  подъехал  загрязненный
тарантас, и человек лет сорока пяти, в дорожном  платье,  вылез  из  него  и
остановился в изумленье. Он постоял некоторое время неподвижно,  окинул  дом
внимательным взором, вошел через калитку на двор  и  медленно  взобрался  на
крыльцо. В передней никто его не встретил; но дверь залы быстро распахнулась
- из нее, вся раскрасневшаяся, выскочила Шурочка, и мгновенно, вслед за ней,
с звонким криком выбежала вся молодая ватага. Она  внезапно  остановилась  и
затихла при виде  незнакомого;  но  светлые  глаза,  устремленные  на  него,
глядели так же  ласково,  свежие  лица  не  перестали  смеяться.  Сын  Марья
Дмитриевны подошел к гостю и приветливо опросил его, что ему угодно?
     - Я Лаврецкий, - промолвил гость.
     Дружный крик раздался ему в ответ - и не потому, чтобы вся эта молодежь
очень обрадовалась  приезду  отдаленного,  почти  забытого  родственника,  а
просто потому, что она готова была шуметь и радоваться  при  всяком  удобном
случае. Лаврецкого тотчас окружили: Леночка, как старинная знакомая,  первая
назвала себя, уверила его, что еще бы немножко - и  она  непременно  его  бы
узнала, и представила ему все  остальное  общество,  называя  каждого,  даже
жениха своего, уменьшительными именами. Вся толпа двинулась через столовую в
гостиную. Обои в обеих комнатах были другие, но  мебель  уцелела;  Лаврецкий
узнал фортепьяно; даже пяльцы у окна стояли те же, в том же  положении  -  и
чуть ли не с тем же неконченным шитьем,  как  восемь  лет  тому  назад.  Его
усадили  на  покойное  кресло;  все  чинно  уселись  вокруг  него.  Вопросы,
восклицания, рассказы посыпались наперерыв.
     - А давно мы вас не видали, - наивно  заметила  Леночка,  -  и  Варвару
Павловну тоже не видали.
     - Еще бы! - поспешно подхватил ее брат. - Я тебя в  Петербург  увез,  а
Федор Иваныч все жил в деревне.
     - Да, ведь с тех пор и мамаша скончалась.
     - И Марфа Тимофеевна, - промолвила Шурочка.
     - И Настасья Карповна, - возразила Леночка, - и мосье Лемм...
     - Как? и Лемм умер? - спросил Лаврецкий.
     - Да, - отвечал молодой Калитин, - он уехал отсюда в  Одессу;  говорят,
кто-то его туда сманил; там он и скончался.
     - Вы не знаете, музыки после него не осталось?
     - Не знаю; едва ли.
     Все замолкли и переглянулись. Облачко печали налетело  на  все  молодые
лица.
     - А Матроска жив, - заговорила вдруг Леночка.
     - И Гедеоновский жив, - прибавил ее брат. При имени Гедеоновского разом
грянул дружный смех.
     - Да, он жив и лжет по-прежнему, - продолжал сын Марьи Дмитриевны, - и.
вообразите, вот эта егоза (он указал на институтку, сестру своей жены) вчера
ему перцу в табакерку насыпала.
     - Как он чихал! - воскликнула Леночка, - и снова  зазвенел  неудержимый
смех.
     - Мы о Лизе недавно имели вести, -  промоловил  молодой  Калитин,  -  и
опять кругом все притихло, - ей  хорошо,  здоровье  ее  теперь  поправляется
понемногу.
     - Она все в той же обители? - спросил не без усилия Лаврецкий.
     - Все в той же.
     - Она к вам пишет?
     - Нет, никогда; к нам через людей вести доходят. - Сделалось внезапное,
глубокое молчанье; вот "тихий ангел пролетел", - подумали все.
     - Не хотите ли вы в сад? - обратился Калитин к Лаврецкому, -  он  очень
хорош теперь, хотя мы его и запустили немножко.
     Лаврецкий вышел в сад, и первое, что бросилось ему в глаза, -  была  та
самая скамейка, на которой он некогда провел с Лизой  несколько  счастливых,
не повторившихся мгновений; она почернела, искривилась; но он  узнал  ее,  и
душу его охватило то чувство, которому нет равного и в сладости и в горести,
- чувство живой грусти об исчезнувшей молодости, о счастье, которым когда-то
обладал. Вместе с молодежью прошелся он по аллеям; липы немного постарели  и
выросли в  последние  восемь  лет,  тень  их  стала  гуще;  зато  все  кусты
поднялись, малинник вошел в силу, орешник совсем заглох,  и  отовсюду  пахло
свежим дромом, лесом, травою, сиренью.
     - Вот где хорошо бы играть в четыре угла, - вскрикнула  вдруг  Леночка,
войдя на небольшую зеленую поляну, окруженную липами, - нас, кстати, пятеро.
     - А Федора Ивановича ты забыла? - заметил ее брат. -  Или  ты  себя  не
считаешь? Леночка слегка покраснела.
     - Да разве Федор Иванович, в его лета, может... - начала она.
     - Пожалуйста, играйте, - поспешно подхватил Лаврецкий, -  не  обращайте
внимания на меня. Мне самому будет приятнее, когда я буду знать, что  я  вас
не стесняю. А занимать вам  меня  нечего;  у  нашего  брата,  старика,  есть
занятие, которого вы еще не ведаете и которого никакое развлечение  заменить
не может: воспоминания.
     Молодые люди выслушали Лаврецкого с приветливой и чуть-чуть насмешливой
почтительностью, - точно им учитель урок прочел, - и вдруг посыпали от  него
все прочь, вбежали на поляну; четверо стало около деревьев, один на середине
- и началась потеха.
     А Лаврецкий вернулся в дом, вошел в столовую, приблизился к  фортепьяно
и коснулся одной из клавиш; раздался слабый, но чистый звук и тайно задрожал
у него в сердце: этой нотой начиналась  та  вдохновенная  мелодия,  которой,
давно тому назад, в ту же самую счастливую ночь, Лемм, покойный Лемм, привел
его в такой восторг. Потом Лаврецкий перешел в гостиную и долго  не  выходил
из нее: в этой комнате, где он так часто видал Лизу,  живее  возникал  перед
ним ее  образ;  ему  казалось,  что  он  чувствовал  вокруг  себя  следы  ее
присутствия; но грусть о ней была томительна и  не  легка:  в  ней  не  было
тишины, навеваемой смертью. Лиза еще жила где-то, глухо, далеко; он думал  о
ней, как о живой, и не узнавал девушки, им некогда любимой, в  том  смутном,
бледном призраке, облаченном в монашескую одежду, окруженном дымными волнами
ладана. Лаврецкий сам бы себя не узнал, если б мог так  взглянуть  на  себя,
как он мысленно взглянул на Лизу. В  течение  этих  восьми  лет  совершился,
наконец, перелом в его жизни, тот перелом, которого многие не испытывают, но
без которого нельзя остаться порядочным человеком до конца; он действительно
перестал думать о собственном счастье, о своекорыстных целях. Он утих и -  к
чему таить правду? - постарел  не  одним  лицом  и  телом,  постарел  душою;
сохранить до старости сердце молодым, как говорят иные,  и  трудно  и  почти
смешно; тот уже может быть доволен, кто не утратил веры в добро, постоянства
воли, охоты к деятельности. Лаврецкий имел право быть довольным: он сделался
действительно  хорошим  хозяином,  действительно  выучился  пахать  землю  и
трудился не для одного себя; он, насколько  мог,  обеспечил  и  упрочил  быт
своих крестьян.
     Лаврецкий вышел из дома в сад, сел на знакомой ему скамейке - и на этом
дорогом месте, перед лицом того  дома,  где  он  в  последний  раз  напрасно
простирал свои руки к заветному кубку, в котором кипит и играет золотое вино
наслажденья, - он, одинокий, бездомный  странник,  под  долетавшие  до  него
веселые клики уже заменившего его  молодого  поколения,  оглянулся  на  свою
жизнь. Грустно стало ему на сердце, но не тяжело и не  прискорбно:  сожалеть
ему было о чем, стыдиться нечего.  "Играйте,  веселитесь,  растите,  молодые
силы, - думал он, и не было горечи в его думах, - жизнь у вас впереди, и вам
легче будет  жить:  вам  не  придется,  как  нам,  отыскивать  свою  дорогу,
бороться, падать и вставать среди мрака; мы хлопотали о том, как бы  уцелеть
- и сколько из нас не уцелело! - а вам  надобно  дело  делать,  работать,  и
благословение нашего брата, старика, будет с вами. А мне, после сегодняшнего
дня, после этих ощущений, остается отдать вам последний поклон - и,  хотя  с
печалью, но без зависти, безо всяких темных чувств, сказать, в виду конца, в
виду ожидающего бога: "Здравствуй, одинокая старость!  Догорай,  бесполезная
жизнь!"
     Лаврецкий тихо встал и тихо удалился; его никто не  заметил,  никто  не
удерживал; веселые клики сильнее прежнего  раздавались  в  саду  за  зеленой
сплошной стеной высоких лип. Он сел в тарантас и велел кучеру ехать домой  и
не гнать лошадей.
 
                                   ----- 
 
     "И конец? - спросит, может быть, неудовлетворенный читатель. - А что же
сталось потом с Лаврецким? с Лизой?" Но что сказать о людях, еще  живых,  но
уже сошедших с земного поприща, зачем возвращаться к ним? Говорят, Лаврецкий
посетил  тот  отдаленный  монастырь,  куда  скрылась  Лиза,  -  увидел   ее.
Перебираясь с клироса на клирос, она прошла близко мимо него, прошла ровной,
торопливо-смиренной походкой монахини -  и  не  взглянула  на  него;  только
ресницы обращенного  к  нему  глаза  чуть-чуть  дрогнули,  только  еще  ниже
наклонила она свое исхудалое лицо - и пальцы сжатых рук, перевитые  четками,
еще крепче прижались друг к другу. Что подумали, что почувствовали оба?  Кто
узнает? Кто скажет? Есть такие мгновения в жизни, такие  чувства...  На  них
можно только указать - и пройти мимо.







ВАРИАНТЫ

 
     В настоящем разделе  публикуются  варианты  всех  прижизненных  изданий
входящих в данный том произведений, варианты  наборных  рукописей,  а  также
некоторые варианты черновых автографов. Из вариантов рукописей  в  настоящем
разделе приводятся:
     к повести "Поездка  в  Полесье"  -  первая  и  вторая  редакции  начала
продолжения ("Третий день")  по  черновому  автографу  и  варианты  наборной
рукописи;
     к повести "Ася" - варианты наборной рукописи;
     к роману "Дворянское гнездо" - наиболее существенные варианты чернового
автографа.
     Все варианты рукописей публикуются в настоящем издании впервые.
     Варианты черновых  автографов  повести  "Ася"  и  рассказа  "Поездка  в
Полесье",  не  вошедшие  в  настоящий  том,  будут  напечатаны  в  одном  из
"Тургеневских сборников", издаваемых Институтом русской литературы АН СССР.
     Описания сохранившихся черновых автографов "Поездки в Полесье", "Аси" и
"Дворянского  гнезда"  -  с  приведением  некоторых  вариантов,   помогающих
воссоздать историю текстов, - даются в разделе "Примечания", в  комментариях
к каждому из указанных произведений.
     Система подачи вариантов  изложена  в  уже  вышедших  томах  настоящего
издания (см. т. I, стр. 475-476; т. V, стр. 434; т. VI, стр. 400).
     Варианты, находящиеся в разных источниках, но совпадающие между  собой,
объединяются и  помещаются  однажды,  лишь  с  указанием  к  каждому  такому
варианту (в скобках)  всех  источников  текста,  в  которых  имеется  данный
вариант.
     Источники текстов даются в следующих сокращениях (сиглах):
     Рукописные источники
 
     HP - наборная рукопись.
     ЧА - черновой автограф.
     Печатные источники
     Б Чт - "Библиотека для чтения".
     С - "Современник".
     1856 - Повести и рассказы И. С. Тургенева. С 1844 г. по 1856  г.  Часть
III. СПб., 1856.
     1859 - Дворянское гнездо. Роман И. С. Тургенева. М., 1859.
     1860 - Сочинения И. С. Тургенева. Исправленные и  дополненные.  Издание
Н. А. Основского. Тома I, III и IV. М., 1860.
     1865 - Сочинения И. С. Тургенева (1844-1864). Издание братьев Салаевых.
Тома III и IV. Карлсруэ, 1865.
     1868 - Сочинения И. С. Тургенева (1844-1868). Издание братьев Салаевых.
Часть 4. М., 1868.
     1869 - Сочинения И. С. Тургенева (1844-1868). Издание братьев Салаевых.
Часть 3. М., 1869.
     1874 - Сочинения И. С. Тургенева (1844-1868). Издание братьев Салаевых.
Части 3 и 4. М.. 1874.
     1880  -  Сочинения  И.  С.  Тургенева  (1844-1868-1874-1880).   Издание
книжного магазина наследников братьев Салаевых. Тома III и VIII. М., 1880.
     1883 - Полное собрание сочинений И. С.  Тургенева.  Посмертное  издание
Глазунова. Том VII. СПб., 1883.



ПРИМЕЧАНИЯ

 
     Условные сокращения {*}
 
     {* В список не включены сокращения, совпадающие с  сиглами,  указанными
на стр. 297-298.}
 
     Места хранения рукописей
 
     ИРЛИ - Институт русской литературы (Пушкинский Дом) Академии наук  СССР
(Ленинград).
     ЦГАЛИ  -  Центральный  государственный  архив  литературы  и  искусства
(Москва)
     Bibl Nat - Национальная библиотека в Париже.
     Печатные источники
 
     Анненков - П. В. Анненков. Литературные воспоминания. Гослитиздат,  М.,
1960.
     Боткин и Тургенев - В. П. Боткин и И. С. Тургенев. Неизданная переписка
1851-1869. По материалам Пушкинского Дома и Толстовского музея. Приготовил к
печати Н. Л. Бродский. "Academia", M.-Л., 1930.
     Б Чт - "Библиотека для чтения" (журнал).
     Герцен - А. И. Герцен. Собрание сочинений в тридцати томах, тт. I-XXIX.
Издательство Академии наук СССР, М., 1954-1964. Издание продолжается.
     Гончаров, Необыкновенная  история  -  И.  А.  Гончаров.  Необыкновенная
история. - В кн.: Сборник Российской публичной библиотеки, т.  II,  вып.  1.
Пгр., 1924, стр. 7-189.
     Гончаров и Тургенев - И. А. Гончаров и И. С.  Тургенев.  По  неизданным
материалам Пушкинского Дома.  С  предисл.  и  примеч.  Б,  М.  Энгельгардта.
"Academia", Пгр., 1923.
     Добролюбов - Н. А. Добролюбов.  Полное  собрание  сочинений  под  общей
редакцией П. И. Лебедева-Полянского, тт. I-VI. ГИХЛ и Гослитиздат, М. -  Л.,
1934-1941 (1945).
     Историч Вестн - "Исторический вестник" (журнал).
     Клеман, Летопись - М. К. Клеман. Летопись  жизни  и  творчества  И.  С.
Тургенева. Ред. Н. К. Пиксанова. "Academia", M. - Л., 1934.
     Лит Насл - "Литературное наследство", тт. 1-71.  Издательство  Академии
наук СССР, М., 1931-1963. Издание продолжается.
     Моск Вед - "Московские ведомости" (газета).
     Некрасов - H. A. Некрасов. Полное собрание сочинений и писем под  общей
редакцией В. Е. Евгеньева-Максимова, А. М. Еголина и К. И.  Чуковского,  тт.
I-XII. Гослитиздат, М., 1948-1953.
     ОЗ - "Отечественные записки" (журнал).
     ПД,  Описание  -  Описание  рукописных  и  изобразительных  


1 |  2 |  3 |  4 |  5 |  6 |  7 |  8 |  9 |  10 |  11 |  12 |  13 |  14 |  15 |  16 |  17 |  18 |  19 |  20 |  21 |  22 |  23 |  24 |  25 |  26 |  27 |  28 |  29 |  30 |