За жизнь писатель пережил многое – широкое признание и несправедливую критику, несчастную любовь и жизнь на чужбине. Был знаком со многими известными людьми современности. Часто думал о будущем своей Родины. И всегда – любил и восхищался русской природой. Всё это несомненно находило своё отражение в его творчестве.

 » Главная страница   » Фотогалерея   » Видеоматериалы
  :::: Романы ::::

» Дворянское гнездо
» Отцы и дети
» Дым
» Рудин
» Новь

  :::: Рассказы и повести ::::

» Первая любовь
» Записки охотника
» Муму
» Несчастная
» Вешние воды
» Ася
» Дневник лишнего человека
» Степной король Лир

  :::: Пьесы ::::

» Месяц в деревне
» Холостяк

  :::: Стихи ::::

» Все стихи Ивана Тургенева



Памятник И. С.Тургеневу на Манежной площади в Москве


Усадьба Тургенева в Спасское-Лутовиново


И.С.Тургенев



Дворянское гнездо


Прекрасным весенним днем, а вернее – практически вечером предстаёт перед нами «дворянское гнездо». И не происходит в романе бурных потрясений или глубоко трагических событий, но мастерство писателя как раз и заключается в том, что на фоне казалось бы идиллической жизни дворянства, Иван Сергеевич Тургенев сумел показать закат жизни этого сословия. Герою любят, переживают. Но они мало приспособлены к жизни, не умеют найти смысла своего существования.

Роман о душевно светлых людях, чьё время уже практически прошло. На сердце остаётся грусть и…сожаление.

умолкла
молва об его  самоуправстве,  о  бешеном  его  нраве,  безумной  щедрости  и
алчности неутолимой. Он был очень толст и высок  ростом,  из  лица  смугл  и
безбород, картавил и казался сонливым; но чем он тише  говорил,  тем  больше
трепетали все вокруг него. Он и жену достал себе под  стать.  Пучеглазая,  с
ястребиным носом, с круглым  желтым  лицом,  цыганка  родом,  вспыльчивая  и
мстительная, она ни в чем не уступала мужу, который  чуть  не  уморил  ее  и
которого она не пережила, хотя вечно  с  ним  грызлась.  Сын  Андрея,  Петр,
Федоров дед, не походил на своего  отца;  это  был  простой  степной  барин,
довольно взбалмошный, крикун и копотун,  грубый,  но  не  злой,  хлебосол  и
псовый охотник. Ему было за тридцать лет, когда он наследовал  от  отца  две
тысячи душ в отличном порядке, но он скоро их распустил, частью продал  свое
именье, дворню избаловал. Как тараканы, сползались со всех сторон знакомые и
незнакомые мелкие людишки в его обширные, теплые и  неопрятные  хоромы;  все
это наедалось чем попало, но досыта, напивалось допьяна  и  тащило  вон  что
могло, прославляя и величая ласкового хозяина; и  хозяин,  когда  был  не  в
духе, тоже величал своих гостей дармоедами и прохвостами, а без них  скучал.
Жена Петра Андреича была смиренница; он взял ее из соседнего  семейства,  по
отцовскому выбору и приказанию; звали ее Анной Павловной. Она ни во  что  не
вмешивалась,  радушно  принимала  гостей  и  охотно  сама   выезжала,   хотя
пудриться, по ее словам, было для нее смертью. Поставят  тебе,  рассказывала
она в старости, войлочный шлык на голову, волосы все зачешут  кверху,  салом
вымажут, мукой посыплют, железных булавок натыкают - не отмоешься потом; а в
гости без пудры нельзя - обидятся, - мука! Она любила кататься на рысаках, в
карты готова была играть с утра до вечера и всегда, бывало, закрывала  рукой
записанный на нее копеечный выигрыш, когда муж подходил к игорному столу;  а
все свое приданое, все деньги отдала ему  в  безответное  распоряжение.  Она
прижила с ним двух детей: сына Ивана, Федорова отца, и  дочь  Глафиру.  Иван
воспитывался не дома, а  у  богатой  старой  тетки,  княжны  Кубенской:  она
назначила его своим наследником (без этого отец бы его не отпустил); одевала
его, как куклу, нанимала  ему  всякого  рода  учителей,  приставила  к  нему
гувернера, француза, бывшего аббата, ученика  Жан-Жака  Руссо,  некоего  m-r
Courtin  de  Vaucelles,  ловкого  и  тонкого  проныру,  -  самую,  как   она
выражалась, fine fleur {цвет (франц.).} эмиграции, - и кончила тем, что чуть
не семидесяти лет вышла замуж за этого финь-флера; перевела на его  имя  все
свое состояние и  вскоре  потом,  разрумяненная,  раздушенная  амброй  a  la
Richelieu,  окруженная  арапчонками,  тонконогими  собачками  и   крикливыми
попугаями, умерла  на  шелковом  кривом  диванчике  времен  Лудовика  XV,  с
эмалевой табакеркой работы Петит_о_ в руках - и умерла,  оставленная  мужем:
вкрадчивый господин Куртен предпочел удалиться в Париж с ее деньгами.  Ивану
пошел всего двадцатый год, когда этот неожиданный удар (мы говорим  о  браке
княжны, не об ее смерти) над  ним  разразился;  он  не  захотел  остаться  в
теткином  доме,  где  он  из  богатого  наследника  внезапно  превратился  в
приживальщика;  в  Петербурге  общество,  в  котором  он  вырос,  перед  ним
закрылось; к  службе  с  низких  чинов,  трудной  и  темной,  он  чувствовал
отвращение (все это  происходило  в  самом  начале  царствования  императора
Александра); пришлось ему поневоле вернуться  в  деревню,  к  отцу.  Грязно,
бедно, дрянно показалось ему его родимое гнездо;  глушь  и  копоть  степного
житья-бытья на каждом шагу его оскорбляли; скука его грызла; зато и на  него
все в доме, кроме  матери,  недружелюбно  глядели.  Отцу  не  нравились  его
столичные привычки, его фраки, жабо, книги, его флейта,  его  опрятность,  в
которой недаром чуялась ему гадливость; он то и дело жаловался и  ворчал  на
сына. "Все здесь не по нем, - говаривал он, - за столом  привередничает,  не
ест,  людского  запаху,  духоты  переносить  не  может,   вид   пьяных   его
расстраивает, драться при нем тоже не смей, служить не  хочет:  слаб,  вишь,
здоровьем; фу ты, неженка эдакой!  А  все  оттого,  что  В_о_лтер  в  голове
сидит". Старик особенно не жаловал Вольтера да еще "изувера" Дидерота,  хотя
ни одной строки из их сочинений не прочел: читать было не по его части. Петр
Андреич не ошибался: точно, и Дидерот и Вольтер сидели в голове его сына,  и
не они одни - и Руссо, и Рейналь, и Гельвеции, и много других, подобных  им,
сочинителей сидели в  его  голове,  -  но  в  одной  только  голове.  Бывший
наставник Ивана Петровича, отставной аббат и энциклопедист, удовольствовался
тем, что влил целиком в своего воспитанника всю премудрость XVIII века, и он
так и ходил наполненный ею; она пребывала в нем, не смешавшись с его кровью,
не проникнув в его душу, не сказавшись крепким убежденьем... Да  и  возможно
ли было требовать убеждений от молодого малого  пятьдесят  лет  тому  назад,
когда мы еще и теперь не доросли до них? Посетителей  отцовского  дома  Иван
Петрович тоже стеснял; он  ими  гнушался,  они  его  боялись,  а  с  сестрой
Глафирой, которая была двенадцатью годами старше его, он не  сошелся  вовсе.
Эта Глафира была странное существо: некрасивая, горбатая,  худая,  с  широко
раскрытыми строгими глазами  и  сжатым  тонким  ртом,  она  лицом,  голосом,
угловатыми быстрыми движениями напоминала свою бабку, цыганку, жену  Андрея.
Настойчивая,  властолюбивая,  она  и  слышать  не   хотела   о   замужестве.
Возвращение Ивана Петровича ей пришлось не по нутру; пока  княжна  Кубенская
держала его  у  себя,  она  надеялась  получить  по  крайней  мере  половину
отцовского имения: она и по скупости вышла  в  бабку.  Сверх  того,  Глафира
завидовала брату; он так был образован, так хорошо говорил по-французски,  с
парижским выговором, а она едва умела сказать "бонжур" да  "коман  ву  порто
ву?" {"здравствуйте"... - как вы  поживаете?"  (франц.  "bonjour",  "comment
vous portez-vous?").} Правда, родители ее по-французски вовсе  не  разумели,
да от этого ей не было легче. Иван Петрович не знал, куда деться от тоски  и
скуки; невступно год провел он в деревне, да и тот показался ему  за  десять
лет. Только с матерью своею он и отводил душу и по целым часам сиживал в  ее
низких покоях,  слушая  незатейливую  болтовню  доброй  женщины  и  наедаясь
вареньем. Случилось так, что в числе горничных Анны Павловны находилась одна
очень хорошенькая девушка, с ясными, кроткими  глазками  и  тонкими  чертами
лица, по имени Маланья, умница и скромница. Она с первого разу  приглянулась
Ивану Петровичу; и он полюбил ее: он полюбил ее  робкую  походку,  стыдливые
ответы, тихий голосок, тихую улыбку; с каждым днем она ему казалась милей. И
она привязалась к Ивану  Петровичу  всей  силою  души,  как  только  русские
девушки умеют привязываться, - и отдалась ему. В помещичьем деревенском доме
никакая тайна долго держаться не может: скоро все узнали  о  связи  молодого
барина с Маланьей; весть об этой  связи  дошла,  наконец,  до  самого  Петра
Андреича. В другое время он, вероятно,  не  обратил  бы  внимания  на  такое
маловажное дело; но он давно злился на сына и обрадовался случаю  пристыдить
петербургского мудреца и франта. Поднялся гвалт, крик и гам: Маланью заперли
в  чулан;  Ивана  Петровича  потребовали  к  родителю.  Анна  Павловна  тоже
прибежала на шум. Она попыталась было укротить мужа,  но  Петр  Андреич  уже
ничего  не  слушал.  Ястребом  напустился  он  на  сына,   упрекал   его   в
безнравственности, в безбожии, в притворстве; кстати, выместил  на  нем  всю
накипевшую досаду против княжны  Кубенской,  осыпал  его  обидными  словами.
Сначала Иван Петрович молчал и крепился, но когда отец вздумал  грозить  ему
постыдным наказаньем, он не вытерпел. "Изувер  Дидерот  опять  на  сцене,  -
подумал он, - так пущу же я его в дело, постойте; я вас всех удивлю". И  тут
же спокойным, ровным голосом, хотя с внутренней дрожью во всех членах,  Иван
Петрович объявил отцу, что он напрасно укоряет его в безнравственности;  что
хотя он не намерен оправдывать свою вину,  но  готов  ее  исправить,  и  тем
охотнее, что чувствует себя выше всяких  предрассудков,  а  именно  -  готов
жениться на Маланье. Произнеся эти слова, Иван Петрович,  бесспорно,  достиг
своей цели: он до того изумил Петра Андреича,  что  тот  глаза  вытаращил  и
онемел на мгновенье; но тотчас  же  опомнился  и  как  был  в  тулупчике  на
беличьем меху и в башмаках на босу ногу, так и бросился с кулаками на  Ивана
Петровича, который, как нарочно, в тот день причесался a la  Titus  и  надел
новый английский синий фрак,  сапоги  с  кисточками  и  щегольские  лосинные
панталоны в обтяжку. Анна Павловна закричала благим  матом  и  закрыла  лицо
руками, а сын ее побежал через  весь  дом,  выскочил  на  двор,  бросился  в
огород, в сад, через сад вылетел на дорогу и все бежал  без  оглядки,  пока,
наконец, перестал слышать за собою  тяжелый  топот  отцовских  шагов  и  его
усиленные,  прерывистые  крики...  "Стой  мошенник!  -  вопил  он,  -  стой!
прокляну!" Иван Петрович спрятался у соседнего однодворца,  а  Петр  Андреич
вернулся домой весь изнеможенный и в поту, объявил, едва  переводя  дыхание,
что лишает сына благословения и наследства, приказал сжечь все его  дурацкие
книги, а девку Маланью немедленно сослать в дальнюю деревню. Нашлись  добрые
люди, отыскали  Ивана  Петровича,  известили  его  обо  всем.  Пристыженный,
взбешенный,  он  поклялся  отомстить  отцу  и  в  ту  же  ночь,  подкараулив
крестьянскую телегу, на которой везли Маланью, отбил ее  силой,  поскакал  с
нею в ближайший город и обвенчался с ней. Деньгами его снабдил сосед,  вечно
пьяный и добрейший отставной моряк,  страшный  охотник  до  всякой,  как  он
выражался,  благородной  истории.  На  другой  день  Иван  Петрович  написал
язвительно холодное и учтивое письмо Петру  Андреичу,  а  сам  отправился  в
деревню, где жил его троюродный брат Дмитрий Пестов  с  своею  сестрой,  уже
знакомою читателям, Марфой Тимофеевной. Он рассказал им  все,  объявил,  что
намерен ехать в Петербург искать места, и упросил их хоть на время  приютить
его жену. При слове "жена" он всплакнул горько и, несмотря на свое столичное
образование  и  философию,  униженно,  беднячком-русачком  поклонился  своим
родственникам в ноги и даже стукнул о пол лбом. Пестовы, люди жалостливые  и
добрые, охотно согласились на его просьбу;  он  прожил  у  них  недели  три,
втайне ожидая ответа от отца; но ответа не пришло, - и прийти не могло. Петр
Андреич, узнав о свадьбе сына, слег в постель и запретил упоминать при  себе
имя Ивана Петровича; только мать, тихонько от мужа, заняла у благочинного  и
прислала пятьсот рублей ассигнациями  да  образок  его  жене;  написать  она
побоялась, но велела сказать Ивану  Петровичу  через  посланного  сухопарого
мужичка, умевшего уходить в сутки по шестидесяти верст,  чтоб  он  не  очень
огорчался, что, бог даст, все устроится и отец переложит  гнев  на  милость;
что и ей другая невестка была бы желательнее, но что, видно, богу  так  было
угодно,  а  что   она   посылает   Маланье   Сергеевне   свое   родительское
благословение.  Сухопарый  мужичок  получил   рубль,   попросил   позволенья
повидаться с новою барыней, которой он  доводился  кумом,  поцеловал  у  ней
ручку и побежал восвояси.
     А Иван Петрович отправился в Петербург с  легким  сердцем.  Неизвестная
будущность его ожидала; бедность, быть может, грозила ему, но он расстался с
ненавистною деревенской жизнью, а главное  -  не  выдал  своих  наставников,
действительно "пустил в ход"  и  оправдал  на  деле  Руссо,  Дидерота  и  la
Declaration des droits de l'homme {"Декларацию  прав  человека"  (франц.).}.
Чувство совершенного долга, торжества, чувство гордости наполняло его  душу;
да  и  разлука  с  женой  не  очень  пугала  его;  его  бы  скорее   смутила
необходимость постоянно жить с женою. То дело  было  сделано;  надобно  было
приняться за другие дела. В Петербурге, вопреки его  собственным  ожиданиям,
ему повезло: княжна Кубенская, - которую мусье Куртен успел уже бросить,  но
которая не успела еще умереть, - чтобы чем-нибудь загладить свою вину  перед
племянником, отрекомендовала его всем своим  друзьям  и  подарила  ему  пять
тысяч рублей - едва ли не последние свои денежки - да лепиковские часы с его
вензелем в гирлянде амуров. Не прошло трех месяцев, как уж он получил  место
при русской миссии в Лондоне  и  с  первым  отходившим  английским  кораблем
(пароходов тогда еще в помине не было)  уплыл  за  море.  Несколько  месяцев
спустя получил  он  письмо  от  Пестова.  Добрый  помещик  поздравлял  Ивана
Петровича с рождением сына, явившегося на свет в селе Покровском 20  августа
1807 года и нареченного Федором в честь святого мученика Феодора Стратилата.
По причине большой слабости Маланья Сергеевна приписывала  только  несколько
строк; но и эти немногие строки удивили Ивана Петровича:  он  не  знал,  что
Марфа Тимофеевна выучила его жену грамоте. Впрочем, Иван Петрович  не  долго
предавался сладостному волнению родительских чувств: он ухаживал за одной из
знаменитых тогдашних Фрин или Лаис (классические названия еще  процветали  в
то  время);  Тильзитский  мир  был  только  что  заключен,  и  все   спешило
наслаждаться, все крутилось в каком-то бешеном вихре;  черные  глаза  бойкой
красавицы вскружили и его голову. Денег  у  него  было  очень  мало;  но  он
счастливо играл в карты, заводил знакомства, участвовал  во  всех  возможных
увеселениях, словом, плыл на всех парусах.
 
IX  

  
     Старик Лаврецкий долго не  мог  простить  сыну  его  свадьбу;  если  б,
пропустя полгода, Иван Петрович явился к нему с повинной головой и  бросился
ему в ноги, он бы, пожалуй, помиловал его, выбранив его сперва хорошенько  и
постучав по нем для страха клюкою; но  Иван  Петрович  жил  за  границей  и,
по-видимому, в ус себе не дул. "Молчи!  Не  смей!  -  твердил  Петр  Андреич
всякий раз жене, как только та пыталась склонить  его  на  милость,  -  ему,
щенку, должно вечно за меня бога молить, что я клятвы на  него  не  положил;
покойный батюшка из собственных рук убил бы  его,  негодного,  n  хорошо  бы
сделал".  Анна  Павловна,  при  таких  страшных  речах,  только   крестилась
украдкой. Что же касается до жены Ивана Петровича, то Петр Андреич сначала и
слышать о ней не хотел и даже в ответ  на  письмо  Пестова,  в  котором  тот
упоминал о его невестке, велел ему  сказать,  что  он  никакой  якобы  своей
невестки не ведает, а что законами воспрещается держать беглых девок, о  чем
он считает долгом его  предупредить;  но  потом,  узнав  о  рождении  внука,
смягчился, приказал под рукой осведомиться о здоровье  родильницы  и  послал
ей, тоже будто не от себя, немного денег. Феде еще году не минуло, как  Анна
Павловна занемогла смертельною болезнью. За несколько дней до  кончины,  уже
не вставая с постели, с робкими слезинками на  погасающих  глазах,  объявила
она мужу при духовнике, что желает  повидаться  и  проститься  с  невесткой,
благословить внука.  Огорченный  старик  успокоил  ее  и  тотчас  же  послал
собственный свой экипаж за невесткой,  в  первый  раз  называя  ее  Маланьей
Сергеевной. Она приехала с сыном и с Марфой Тимофеевной, которая ни  за  что
не хотела отпустить ее одну и не дала бы ее в  обиду.  Полуживая  от  страха
вошла Маланья Сергеевна в кабинет Петра Андреича. Нянька несла за ней  Федю.
Петр Андреич молча поглядел на нее; она подошла к  его  руке;  ее  трепетные
губы едва сложились в беззвучный поцелуй.
     - Ну, сыромолотная дворянка, - проговорил  он  наконец,  -  здравствуй;
пойдем к барыне.
     Он встал и нагнулся к Феде; ребенок улыбнулся и протянул  к  нему  свои
бледные ручонки. Старика перевернуло.
     - Ох, - промолвил он, - сиротливый! Умолил ты меня за отца; не  оставлю
я тебя, птенчик.
     Маланья Сергеевна как вошла в спальню Анны Павловны,  так  и  стала  на
колени возле двери.  Анна  Павловна  подманила  ее  к  постели,  обняла  ее,
благословила ее сына; потом, обратив обглоданное жестокою  болезнью  лицо  к
своему мужу, хотела было заговорить...
     - Знаю, знаю, о чем ты просить хочешь, - промолвил Петр Андреич,  -  не
печалься: она останется у нас, и Ваньку для нее помилую.
     Анна Павловна с усилием поймала руку мужа и прижалась к ней  губами.  В
тот же вечер ее не стало.
     Петр Андреич сдержал свое слово. Он известил сына,  что  для  смертного
часа его матери, для младенца Федора он возвращает ему свое благословение  и
Маланью Сергеевну  оставляет  у  себя  в  доме.  Ей  отвели  две  комнаты  в
антресолях, он представил ее своим почтеннейшим  гостям,  кривому  бригадиру
Скурехииу и жене его; подарил ей двух девок и  казачка  для  посылок.  Марфа
Тимофеевна с ней простилась: она возненавидела Глафиру и  в  течение  одного
дня раза три поссорилась с нею.
     Тяжело и неловко было сперва бедной женщине; но потом она обтерпелась и
привыкла к своему тестю. Он тоже привык к ней, даже полюбил ее,  хотя  почти
никогда не говорил с ней, хотя в самых его ласках к ней замечалось  какое-то
невольное пренебрежение. Больше всего терпела  Маланья  Сергеевна  от  своей
золовки. Глафира еще при жизни матери успела понемногу забрать  весь  дом  в
руки: все, начиная с отца, ей покорялись; без ее разрешения куска сахару  не
выдавалось; она скорее согласилась бы  умереть,  чем  поделиться  властью  с
другой хозяйкой, - и какою еще хозяйкой! Свадьба  брата  раздражила  ее  еще
больше, чем  Петра  Андреича:  она  взялась  проучить  выскочку,  и  Маланья
Сергеевна с первого же часа стала ее рабой. Да и где ж ей  было  бороться  с
самовольной, надменной Глафирой,  ей,  безответной,  постоянно  смущенной  и
запуганной, слабой здоровьем? Дня не проходило, чтоб Глафира не напомнила ей
прежнего ее положения, не похвалила бы ее за  то,  что  она  не  забывается.
Маланья Сергеевна охотно помирилась бы на этих  напоминовениях  и  похвалах,
как горьки они ни были... но Федю у нее отняли: вот что  ее  сокрушало.  Под
предлогом, что она не в состоянии заниматься его воспитанием,  ее  почти  не
допускали до него; Глафира взялась за это дело; ребенок поступил в ее полное
распоряжение. Маланья Сергеевна с горя начала в своих письмах умолять  Ивана
Петровича, чтобы он вернулся поскорее; сам Петр Андреич желал видеть  своего
сына; но он все только отписывался, благодарил отца за жену, за  присылаемые
деньги, обещал приехать вскоре - и не  ехал.  Двенадцатый  год  вызвал  его,
наконец, из-за границы. Увидавшись в первый раз после  шестилетней  разлуки,
отец с сыном обнялись и даже словом не помянули о прежних  раздорах;  не  до
того было тогда: вся Россия поднималась на врага, и оба  они  почувствовали,
что русская кровь течет в их жилах. Петр Андреич на  свой  счет  одел  целый
полк ратников. Но война кончилась, опасность миновалась; Иван Петрович опять
заскучал, опять потянуло его вдаль, в тот мир, с которым  он  сросся  и  где
чувствовал себя дома. Маланья Сергеевна не могла удержать его;  она  слишком
мало для него значила. Даже надежды ее не сбылись: муж ее также  нашел,  что
гораздо приличнее  поручить  Глафире  воспитание  Феди.  Бедная  жена  Ивана
Петровича  не  перенесла  этого  удара,  не  перенесла  вторичной   разлуки:
безропотно, в несколько дней, угасла она. В  течение  всей  своей  жизни  не
умела она ничему сопротивляться, и с недугом она не  боролась.  Она  уже  не
могла говорить, уже  могильные  тени  ложились  на  ее  лицо,  но  черты  ее
по-прежнему выражали терпеливое недоумение и постоянную кротость смирения; с
той же немой покорностью глядела она на Глафиру,  и  как  Анна  Павловна  на
смертном одре поцеловала руку  Петра  Андреича,  так  и  она  приложилась  к
Глафириной руке, поручая ей, Глафире, своего единственного сына. Так кончило
свое земное поприще тихое и доброе существо, бог знает зачем выхваченное  из
родной почвы и тотчас  же  брошенное,  как  вырванное  деревцо,  корнями  на
солнце; оно увяло, оно пропало без следа, это существо, и никто не горевал о
нем. Пожалели о Маланье Сергеевне ее горничные да еще Петр Андреич.  Старику
недоставало ее молчаливого присутствия. "Прости - прощай, моя  безответная!"
- прошептал он, кланяясь ей в последний раз, в  церкви.  Он  плакал,  бросая
горсть земли в ее могилу.
     Он сам не долго пережил ее, не более пяти лет. Зимой 1819 года он  тихо
скончался в Москве, куда переехал с Глафирой и внуком, и завещал  похоронить
себя рядом с Анной Павловной да с "Малашей". Иван Петрович находился тогда в
Париже, для своего удовольствия; он вышел в отставку скоро после 1815  года.
Узнав о смерти отца, он решился возвратиться в Россию. Надобно было подумать
об устройстве имения, да и Феде, по письму Глафиры, минуло двенадцать лет, и
наступило время серьезно заняться его воспитанием.
  
X  

  
     Иван Петрович вернулся в Россию англоманом. Коротко остриженные волосы,
накрахмаленное жабо, долгополый гороховый сюртук со множеством  воротничков,
кислое выражение лица, что-то  резкое  и  вместе  равнодушное  в  обращении,
произношение сквозь зубы, деревянный  внезапный  хохот,  отсутствие  улыбки,
исключительно политический  и  политико-экономический  разговор,  страсть  к
кровавым ростбифам и портвейну - все в нем так и веяло Великобританией; весь
он казался пропитан ее духом. Но - чудное дело! - превратившись в англомана,
Иван Петрович стал в то же время патриотом, по крайней мере он называл  себя
патриотом, хотя  Россию  знал  плохо,  не  придерживался  ни  одной  русской
привычки и по-русски изъяснялся странно: в  обыкновенной  беседе  речь  его,
неповоротливая и вялая, вся пестрела галлицизмами; но чуть разговор  касался
предметов  важных,  у  Ивана  Петровича  тотчас  являлись  выражения  вроде:
"оказать новые опыты самоусердия",  "сие  не  согласуется  с  самою  натурою
обстоятельства" и т. д. Иван Петрович привез с  собою  несколько  рукописных
планов, касавшихся до устройства  и  улучшения 


1 |  2 |  3 |  4 |  5 |  6 |  7 |  8 |  9 |  10 |  11 |  12 |  13 |  14 |  15 |  16 |  17 |  18 |  19 |  20 |  21 |  22 |  23 |  24 |  25 |  26 |  27 |  28 |  29 |  30 |