За жизнь писатель пережил многое – широкое признание и несправедливую критику, несчастную любовь и жизнь на чужбине. Был знаком со многими известными людьми современности. Часто думал о будущем своей Родины. И всегда – любил и восхищался русской природой. Всё это несомненно находило своё отражение в его творчестве.

 » Главная страница   » Фотогалерея   » Видеоматериалы
  :::: Романы ::::

» Дворянское гнездо
» Отцы и дети
» Дым
» Рудин
» Новь

  :::: Рассказы и повести ::::

» Первая любовь
» Записки охотника
» Муму
» Несчастная
» Вешние воды
» Ася
» Дневник лишнего человека
» Степной король Лир

  :::: Пьесы ::::

» Месяц в деревне
» Холостяк

  :::: Стихи ::::

» Все стихи Ивана Тургенева



Памятник И. С.Тургеневу на Манежной площади в Москве


Усадьба Тургенева в Спасское-Лутовиново


И.С.Тургенев



Дворянское гнездо


Прекрасным весенним днем, а вернее – практически вечером предстаёт перед нами «дворянское гнездо». И не происходит в романе бурных потрясений или глубоко трагических событий, но мастерство писателя как раз и заключается в том, что на фоне казалось бы идиллической жизни дворянства, Иван Сергеевич Тургенев сумел показать закат жизни этого сословия. Герою любят, переживают. Но они мало приспособлены к жизни, не умеют найти смысла своего существования.

Роман о душевно светлых людях, чьё время уже практически прошло. На сердце остаётся грусть и…сожаление.

отдать в печать, не  подвергнув  ее  Вашему
суду; по крайней мере я надеюсь быть в состоянии привезти  Вам  корректурные
листы <...> и, в случае надобности, сделаю перемены").
     Следовательно, основные доделки и "перемены" были уже к  этому  времени
осуществлены и прежде всего - правка, которую повлекло  за  собой  дружеское
обсуждение романа в литературном "ареопаге". Во всяком случае 10/22  декабря
1858 г. Тургенев уже сообщал Каткову, что он принялся за другую  вещь  -  за
статью "Гамлет и Дон-Кихот",  которая  с  1856  г.  писалась  параллельно  с
"Дворянским гнездом" (точнее - Тургенев постоянно обращался то к ней,  то  к
"Дворянскому гнезду" после  окончания  работы  над  "Фаустом",  "Поездкой  в
Полесье", "Асей"). По-видимому, и на этот раз  писатель  обратился  снова  к
статье  после  завершения  работы  над  "Дворянским  гнездом".  Зная,  когда
состоялось чтение, и памятуя,  что  1  января  1859  г.  было  получено  уже
цензурное разрешение на тот номер журнала, где печатался роман (это  значит,
что произведение должно было поступить в редакцию около середины декабря  {В
письме Н. А. Добролюбова к С. Т. Славутинскому от 14 (26)  декабря  1858  г.
сообщается о том, что роман Тургенева получил одобрение  "всех  читавших"  и
что сам Добролюбов "читал пока лишь несколько  глав,  которые  действительно
производят сильное впечатление" ("Огни", кн. 1.  Пг.,  1916,  стр.  39).  Из
этого сообщения видно, что к  14  (26)  декабря  рукопись  романа  была  уже
перебелена, читалась и, по всей  вероятности,  была  уже  сдана  в  редакцию
"Современника", где Добролюбов  и  начал  с  ней  знакомиться.}),  мы  можем
установить время работы Тургенева над основным текстом романа на ее  втором,
наиболее значительном этапе.
     Точных сведений о дате этого чтения не сохранилось, но по  совокупности
довольно расплывчатых хронологических свидетельств И. А. Гончарова ("однажды
осенью", после возвращения Тургенева в  Петербург,  но  не  сразу,  как  все
ожидали, а некоторое время  спустя  -  из-за  болезни  писателя)  {Гончаров.
Необыкновенная история, стр. 19.}, П. В. Анненкова ("В один зимний вечер"  -
1858 г.) {Анненков, стр. 425.}, а также по названному выше письму  Тургенева
к E. E. Ламберт  можно  заключить,  что  коллективное  чтение  и  обсуждение
литераторами "Дворянского гнезда" состоялись в конце ноября - начале декабря
1858 г.
     В литературу, посвященную "Дворянскому гнезду", вкрались и долгое время
служили источником для различных умозаключений  ошибочные  сведения  о  дате
чтения, состоявшегося якобы 28 и 29 декабря ст. ст. 1858 г. {В письме  к  А.
В. Дружинину от 25 августа/6 сентября 1858 г. Тургенев называет  желательных
участников обсуждения нового романа, а в письме к  П.  В.  Анненкову  от  19
февраля/3 марта 1878 г. вспоминает о тех, кто действительно присутствовал на
чтении.} Ошибка эта произошла из-за неправильно понятой записи в  "Дневнике"
Никитенко, где под датой 28 декабря  (суббота)  сообщается:  "Был  у  И.  С.
Тургенева. Он написал новый роман совершенно в  художественном  направлении.
Вот это хорошо! Пора перестать делать из литературы только деловые записки о
казусных происшествиях и считать  ее  исключительно  исправительным  бичом".
Никаких указаний на то, что Никитенко был у Тургенева во время коллективного
чтения и обсуждения "Дворянского гнезда", здесь нет,  как  нет  и  вообще  в
мемуарной  литературе  указаний  на  то,  что  Никитенко   находился   среди
присутствовавших на чтении.
     Если судить по словам самого Тургенева {H. M.  Гутьяр.  Хронологическая
канва  для  биографии  Тургенева.  -  Сборник  Отделения  русского  языка  и
словесности ИАН, т. LXXXVII, Э 2, СПб., 1910,  стр.  37;  Клемап,  Летопись,
стр. 102; Т, СС,  т.  II,  стр.  321;  А.  В.  Никитенко.  Дневник,  т.  II.
Гослитиздат, 1955, комментарии, стр. 570; комментарии к  изданию:  Анненков,
стр. 629.}, а также по воспоминаниям П. В. Анненкова и И. А.  Гончарова,  на
коллективном чтении, кроме этих трех лиц, присутствовали H. A. Некрасов,  В.
П. Боткин, И. И. Панаев, С. С. Дудышкин, Н. Н. Тютчев, И. И. Маслов,  М.  А.
Языков, А. Ф. Писемский и А.  В.  Дружинин  {Из  сохранившихся  свидетельств
участников чтения обычно не учитывается письмо А.  Ф.  Писемского  к  А.  Н.
Майкову от  24  ноября  ст.  ст.  1858  г.,  где  автор,  сообщая  о  многих
литературных новостях Петербурга,  говорит  только  о  приезде  и  серьезной
болезни Тургенева, ни словом не упоминая о  его  романе  (А.  Ф.  Писемский.
Письма. Изд. АН СССР, М. - Л., 1936, стр. 127. Литературный архив). Из этого
следует, что чтение состоялось не ранее 24 ноября. Близкой датой (26 ноября)
кончается последняя запись 1858  г.  в  неопубликованном  "Дневнике"  А.  В.
Дружинина. Здесь тоже упоминаются многие  литературные  события,  встречи  и
обеды, но ничего не говорится о "Дворянском гнезде" (ЦГАЛИ, ф. 167, он. 3, Э
108).}.
     Литературный "ареопаг", как его  называл  Тургенев,  отнесся  к  новому
роману писателя чрезвычайно благосклонно. П.  В.  Анненков  в  "Литературных
воспоминаниях" так рассказывает об этом знаменательном для автора событии:
     "В один зимний вечер 1858 года Тургенев пригласил Некрасова,  Дружинина
и нескольких литераторов в свою квартиру с намерением познакомить их с новым
своим произведением. Сам он читать не мог, нашив себе сильнейший  бронхит  и
получив предписание от врача своего,  доктора  Шипулинского,  не  только  не
читать ничего  для  публики,  но  даже  и  не  разговаривать  с  приятелями.
Присужденный к  безусловному  молчанию,  Тургенев  завел  аспидную  доску  и
вступал посредством нее в беседу с нами, иногда даже очень  продолжительную,
что с некоторым навыком происходило довольно ловко и быстро.  Чтение  романа
поручено было мне; оно заняло два вечера"  {Анненков,  стр.  425.  Последнее
утверждение поддерживается  надписью  Тургенева  на  оттиске  из  журнальной
публикации  "Дворянского  гнезда",  подаренном  П.  В.   Анненкову:   "Павлу
Васильевичу Анненкову на память двукратного чтения в  очках  во  время  моей
безголосицы. От любящего его автора" (Библиотека ИРЛИ).}.
     По воспоминаниям того же Анненкова, мнением которого Тургенев  особенно
дорожил {Боясь, что Анненков уедет из Петербурга и не  будет  участвовать  в
обсуждении "Дворянского гнезда", Тургенев писал А. В. Дружинину из Спасского
10/22 октября 1858 г.: "Объясните ему, как это будет для меня и неприятно  и
дорого; употребите Ваше красноречие, пустите в ход лафит,  дружбу,  ростбиф,
литературу, шампанское  и  обязанность  перед  отечеством;  удержите  его  в
Петербурге, - и благодарность пламенного сердца да  будет  Вашей  наградой!"
(Т, Письма, т.  III,  стр.  241-242).},  автор  был  удовлетворен  во  время
обсуждения  "всеми  отзывами  о  произведении   и   еще   более   кой-какими
критическими замечаниями, которые тоже все носили сочувственный и  хвалебный
оттенок" {Анненков, стр. 425.}. Анненков не  приводит  самих  отзывов  -  ни
своего, ни других лиц, но из писем и воспоминаний И. А. Гончарова видно, что
ряд критических замечаний относился к образу Лизы Калитиной. Он сам называет
его "недосказанным, недопетым" в письме к Тургеневу от 28 марта ст. ст. 1859
г. ("Русская старина", 1900,  N  1,  стр.  13),  а  позднее  передает  слова
Анненкова, сказанные Тургеневу после чтения: "Анненков ему  сказал,  что  не
видно источника ее <Лизы> религиозности - и тогда Тургенев приделал какую-то
набожную няню" {Гончаров, Необыкновенная история, стр. 21.}. Верность  этого
свидетельства  подтверждается  тем,   что   Тургенев   действительно   после
обсуждения написал новую главу  для  романа  о  детстве  и  воспитании  Лизы
Калитиной (глава XXXV, в автографе она отсутствует).
     О  роли  Анненкова  в  создании  названной  главы  рассказывается  и  в
воспоминаниях M. M. Ковалевского. По словам мемуариста, на одном из вечеров,
устроенных им для встречи с  Тургеневым  деятелей  литературы  и  искусства,
Тургенев пообещал в следующий раз "прочесть вновь написанный им рассказ:  "Я
сделаю это, как только рассказ вернется  от  Анненкова,  мнения  которого  я
всегда спрашиваю, прежде чем напечатать что-либо".  Послышался  окрик:  "Ну,
какая польза вам в том! Не такой  уж  Анненков  стилист!"  Тургенев  ответил
опять-таки серьезно: "Анненкову я обязан  тем,  что  вставил  в  "Дворянское
гнездо" целую главу, выясняющую, как сложился характер Лизы. Анненков убедил
меня,  что  без  этого  исход  моего  романа   остается   непонятным""   {М.
Ковалевский.  За  рубежом.  (Из  переписки  русских  деятелей  за  границей:
Герцена, Лаврова и Тургенева). - "Вестник Европы",  1914,  Э  3,  стр.  229;
сходные сведения содержатся в воспоминаниях И. Павловского (Isaac Pavlovsky,
Souvenirs sur Tourgueneff. Paris, 1887, гл. XII, стр. 171-172).}.
     Анненков увидел в "самоотречении" Лизы проявление ущербности ее натуры.
Тургенев при литературной правке романа уделил большое  внимание  прояснению
своей  позиции  в  этом  вопросе,  но  критик  был  не  вполне  удовлетворен
результатами.
     На том же собрании литераторов разыгрался известный  эпизод  объяснения
между Тургеневым и Гончаровым, заподозрившим автора "Дворянского  гнезда"  в
плагиате {О конфликте между Тургеневым и Гончаровым, обострившемся в  период
создания романа "Накануне" и приведшем к третейскому  суду  писателей,  см.:
Гончаров, Необыкновенная история; Гончаров и Тургенев; Анненков,  стр.  441;
Л. Н. Майков. Ссора между И. А. Гончаровым и И. С. Тургеневым в  1859  и  60
годах.  -  "Русская  старина",  1900,  Э  1,  стр.  5-23;  Д.   Д.   Минаев.
Стихотворение "Парнасский приговор". - "Искра", 1860, Э 19.}.
     Болезненно мнительный Гончаров увидел в романе  Тургенева  "сжатый,  но
довольно полный очерк "Обрыва"", программу которого  он  читал  Тургеневу  в
1855 г. По утверждению писателя, "основанием" романа  Тургенева  взята  была
развернутая в плане "Обрыва" глава о предках Райского, "сколком" с  Райского
явились якобы образы Лаврецкого и Паншина, заимствованными  считал  Гончаров
также образы Лемма, Михалевича и  Марфы  Тимофеевны.  Особенное  раздражение
Гончарова вызвало  сходство  некоторых  черт  Лизы  и  Веры  (религиозность,
отношения Лизы с Марфой Тимофеевной  и  Веры  с  бабушкой).  Тургенев  отвел
обвинения Гончарова, но по его просьбе изменил в рукописи  некоторые  детали
повествования.  Так,  первоначально  в  сцене  объяснения   Лизы   и   Марфы
Тимофеевны, когда старушка упрекает Лизу за ночное свидание  с  Лаврецким  в
саду (конец главы XXXVIII), проскальзывал  намек  на  "падение"  девушки.  В
черновой редакции рассказывалось подробнее о страданиях  Лизы,  нравственное
чувство которой подверглось суровому испытанию. После  слов:  "...как  грубо
коснулись чужие руки ее заветной тайны!"  (стр.  254,  строка  10)  следовал
текст: "Но она ни в чем себя винить  не  могла,  и  Лаврецкий  стал  ей  еще
дороже. Ее любовь к нему не боялась ничего, ни даже и укоров. Она  сильно  и
крепко привязалась к нему". Эти строки густо зачеркнуты чернильными  петлями
и вместо них под соответствующим значком на  полях  записан  новый  вариант,
также затем зачеркнутый: "Вдруг все раскрыто, все вырвано наружу, о чем  она
сама  еще  так  недавно  ничего  не  ведала".  На  том  же  листе  автографа
зачеркнуто: "она отдалась ему" (первый вариант строк: "она уже колебаться не
могла; она знала, что любит, и полюбила честно, не шутя" - стр. 254,  строки
14-16). Все зачеркнутые строки сами по  себе  не  имеют  прямой  аналогии  в
романе Гончарова, но  если  допустить,  что  они  связаны  с  первоначальным
замыслом Тургенева усугубить нравственную трагедию Лизы противоречием  между
ее строгими нравственными, принципами и  ее  беззащитностью  перед  натиском
подлинной страсти, то можно найти сходство в любовных ситуациях, послуживших
предметом объяснений между Лизой и Марфой Тимофеевной в "Дворянском  гнезде"
и между Верой и бабушкой в "Обрыве"  {В  тексте  "Дворянского  гнезда"  Лиза
дважды объясняется с Марфой  Тимофеевной.  О  первом  объяснении  говорилось
выше; во втором случае Марфа Тимофеевна просит у племянницы прощения за свои
несправедливые упреки  (конец  главы  XXXIX).  М.  К.  Клеман,  не  видевший
автографа, выразил предположение, что Тургенев произвел  правку  по  просьбе
Гончарова во втором из названных эпизодов (И. С. Тургенев. Рудин. Дворянское
гнездо. "Academie", M. - Л., 1933, стр. 493; эта гипотеза в виде утверждения
повторена в комментариях к "Дворянскому гнезду": Т, СС, т.  II,  стр.  321).
Однако  автограф  не  подтверждает  этого  предположения.  На   л.   192   в
соответствующем месте текста нет никаких сокращений и вычерков.}.
     Об этом сходстве и говорит Гончаров в  своих  воспоминаниях:  "Когда  я
заметил ему (Тургеневу), отчего ж он не приводит в  письме  {За  объяснением
после чтения "Дворянского гнезда" последовал обмен письмами между Гончаровым
и Тургеневым. Упоминаемое Гончаровым письмо  Тургенева  не  сохранилось.}  о
падении Веры (в плане она называлась у меня Еленой), о  сценах  между  ею  и
бабушкой, он замялся: ему, очевидно, не хотелось  упоминать  об  этом  -  по
будущим  своим  соображениям.  Но  нечего  делать  -  упомянул"   {Гончаров,
Необыкновенная история, стр. 23, а также Гончаров и Тургенев, стр. 37-38.}.
     В письмах Гончарова к Тургеневу от 28 марта/9 апреля 1859 г.  и  от  27
марта/8 апреля 1860 г. прямо названа исключенная Тургеневым сцена. В  первом
из них говорится: "Разбор и переписку моих ветхих лоскутков  взяла  на  себя
милая больная <С. А. Никитенко>. "Это займет меня", - говорит  она.  Она  до
слез была тронута тою сценой бабушки с внучкой, сценой, в пользу которой  вы
так дружески и великодушно пожертвовали похожим на эту  сцену,  но  довольно
слабым местом Вашей повести, чтобы избежать сходства" {Гончаров и  Тургенев,
стр. 34.}.
     Во втором  письме  -  снова  о  той  же  сцене:  "...я,  при  появлении
"Дворянского  гнезда",  опираясь  на  наши  старые  приятельские  отношения,
откровенно выразил Вам мысль мою о сходстве этой  повести  с  сюжетом  моего
романа, как он был Вам рассказан по программе. Вы тогда отчасти  согласились
в сходстве  общего  плана  и  отношений  некоторых  лиц  между  собой,  даже
исключили  одно  место,  слишком  живо  напоминавшее   одну   сцену,   и   я
удовольствовался" {Там же, стр. 31. В  "Литературных  воспоминаниях"  П.  В.
Анненкова также есть рассказ о том, что Тургенев "согласно с указанием И. А.
Гончарова, выключил из  своего  романа  одно  место,  напоминавшее  какую-то
подробность" (Анненков, стр. 441).}.
     Следы устранения  из  текста  другой  детали,  раздражившей  Гончарова,
сохранились в том месте  автографа,  где  рассказывается  о  старинном  доме
Лаврецких  в  Васильевском  и,  в  частности,  о   семейных   портретах.   В
окончательной редакции дано описание одного портрета  -  прадеда  Лаврецкого
Андрея (глава XIX). А в автографе вначале упоминались три портрета  (прадеда
Андрея, деда Петра и его жены Анны Павловны),  затем  четыре  портрета  (без
указания имен), и, наконец, автор остановился на  одном  портрете.  Судя  по
дальнейшей  переписке,  Гончарову  были  известны  варианты,  предшествующие
окончательному. Они и вызвали его подозрительность.  Отвечая  на  объяснения
Тургенева,  пытавшегося,  вероятно,  доказать,  что  родословная  Лаврецких,
сходная во многих деталях с историей рода Лутовиновых (см.  об  этом  нише),
была осуществлением давно намеченного замысла,  Гончаров  писал:  "Вы  могли
говорить об этом очень давно, и все это ничего не значит. У меня и в бумагах
есть коротенькая отметка о деде, отце и матери героя. Но говорить о  четырех
портретах предков (из письма) вы не могли..." {Письмо Гончарова к  Тургеневу
от 28 марта/9 апреля 1859 г. (Гончаров и Тургенев, стр. 29).}
     Правка Тургенева в автографе, внесенная им при переработке  романа,  не
ограничивалась отдельными исправлениями, сделанными в связи с тем  или  иным
критическим  замечанием.  Она  представляет  собой  систему   дополнений   и
изменений, углублявших основные идеи  романа  и  оттенявших  то  новое,  что
появилось в отношении автора к издавна волновавшим  его  проблемам  счастья,
любви, долга, самопожертвования в  конкретных  исторических  условиях  конца
50-х годов. Изменения эти заключаются в следующем.
     На полях в виде вставки  записана  наиболее  значительная  часть  спора
Михалевича с Лаврецким - 24 строки, содержащие упреки в адрес Лаврецкого  за
эгоизм, цинизм, безверие и "постыдное", сознательное бездействие.  Здесь  же
формулируется понятие  "дела",  которым  "необходимо  заниматься  на  земле"
(основная идеологическая проблема эпохи). Автором вписана фраза: "умолял его
[смело] серьезно заняться [своими крестьянами] бытом своих крестьян" - совет
Михалевича, осуществленный затем в деятельности Лаврецкого.
     В разговоре тех же лиц о нравственных качествах деятеля добавлена фраза
о "нравственном  вывихе"  Лаврецкого,  записанная  ранее  на  полях  в  виде
программы с пометами "NB" и  "Главное".  Тургенев  вписывает  также  строки,
вложенные в уста Михалевича, о происхождении Лаврецкого от  материкрестьянки
("благодари бога, что и в твоих  жилах  течет  честная  плебейская  кровь").
Писатель упорно оттеняет вставками важное для него обстоятельство - мужицкие
черты в характере Лаврецкого. Говоря о сходстве Лаврецкого с матерью  (глава
VII),  Марфа  Тимофеевна  произносит:  "Ну,  а  молодец  ты,  молодед;  чай,
по-прежнему десять пудов одной рукой поднимаешь?" (стр. 147). Фраза: "а  ты,
Федюшка, дай мне руку" также вставлена. В дальнейшем Тургенев еще  усиливает
это место "богатырскими" ассоциациями. Он добавляет после слова "руку":  "О!
да какая же она у тебя толстая! Небось с тобой не упадешь". (В автографе это
дополнение отсутствует, оно сделано, очевидно, в  наборной  рукописи  или  в
корректуре.) В  главе  XVI  к  фразе  "избить  ее  до  полусмерти"  (реакция
Лаврецкого на измену жены)  автор  добавляет  вставкой:  "по-мужицки"  (стр.
175).  Через  страницу  -  аналогичное  дополнение:  "Вы  со  мной  напрасно
пошутили; прадед мой мужиков за ребра вешал, а дед мой сам был мужик"  (стр.
176). В главе XVII  -  снова  вставка  на  ту  же  тему.  Во  фразе:  "Марья
Дмитриевна с неудовольствием посмотрела ему вслед и подумала: "Экой  тюлень,
мужик!.."" слово "мужик" добавлено позднее.
     Дополняя  характеристику  Лаврецкого  сопоставлением   с   Михалевичем,
Тургенев в то же время вносит дополнительные  штрихи  и  в  его  портрет.  В
тексте  появляются  9   дополнительных   строк,   характеризующих   бедность
Михалевича, его дурные привычки, вызванные полуголодным существованием,  его
пренебрежение к одежде и по контрасту  -  его  преданность  идеалу,  во  имя
которого он готов подвергаться всем возможным лишениям. В  этих  дополнениях
обнаруживается текстуальное сходство с характеристикой Дон-Кихота  в  статье
Тургенева о "Гамлете и Дон-Кихоте".
     Михалевич  относится  к  эпизодическим  персонажам,   посвященные   ему
страницы  занимают  скромное  место  в  романе,  но  вокруг   этого   образа
сконцентрированы основные проблемы произведения - самая  волнующая  проблема
конца 50-х годов: "Что делать?", крестьянский вопрос  и  социально-этическая
проблематика.  Тот  же  круг  вопросов  разрешался  и  в  статье  "Гамлет  и
Дон-Кихот".  Впервые  на  сходство  Михалевича  и  тургеневского  Дон-Кихота
обратили внимание А. И. Незеленов (Тургенев в его произведениях. СПб., 1885,
стр. 138) и А. Д. Галахов в статье "Сороковые годы" (Историч Вест,  1892,  Э
1,  стр.  143).  Кроме  замеченных  идейных  параллелей  между  этими  двумя
образами, может  быть,  следовало  бы  еще  отметить  такие  черты  внешнего
"дон-кихотства" в Михалевиче, как  его  облик  ("человек  высокого  роста  и
худой", "окутанный в  какой-то  испанский  плащ  с  порыжелым  воротником  и
львиными лапами  вместо  застежек"),  как  его  беззаветная  влюбленность  в
"таинственную и чернокудрую" красавицу, сомнительная  репутация  которой  не
мешала ей быть воспетой стихами, достойными прекрасной  Дульцинеи.  Автограф
свидетельствует о том, что Тургенев сознательно вводил и  подчеркивал  черты
сходства  между  Михалевичем  и  Дон-Кихотом.  Основную   самохарактеристику
Михалевича: "я по-прежнему верю в добро, в истину; но я не только верю, -  я
верую  теперь,  да  -  я  верую,  верую"  -  Тургенев  усиливает  двукратным
повторением: он вставляет слова "нет в тебе веры, нет теплоты  сердечной"  в
реплику Михалевича, упрекающего Лаврецкого в вольтерьянстве  (стр.  203),  и
фразы: "Помещик, дворянин - и не знает, что делать! Веры нет, а то бы  знал;
веры  нет  -  и  нет  откровения"  в  разговор  о  предстоящей  деятельности
Лаврецкого (стр. 204).
     Лучшим авторским комментарием к этим высказываниям Михалевича  является
следующее место статьи "Гамлет и Дон-Кихот": "Что выражает собою  Дон-Кихот?
Веру  прежде  всего;  веру  в  нечто  вечное,  незыблемое  <...>  в  истину,
находящуюся вне  отдельного  человека,  не  легко  ему  дающуюся,  требующую
служения и жертвы". И в другом месте:  "...он  верит,  верит  крепко  и  без
оглядки. Оттого он бесстрашен, терпелив, довольствуется самой скудной пищей,
самой бедной одеждой...".
     Трудно не заметить сходства этих слов с  характеристикой  Михалевича  в
романе, с описанием признаков и привычек его застарелой бедности: изношенной
одежды, неопрятности, жадности к еде. И все это  -  в  сопоставлении  с  его
несокрушимым идеализмом и искренними  заботами  о  судьбах  человечества,  о
собственном  призвании  (стр.  204).  Важно   отметить,   что   эти   детали
характеристики Михалевича вписаны Тургеневым на полях рукописи.
     Несомненна  симпатия,  с  которой  писатель  относится  к   Михалевичу,
несмотря на смешные его  черты.  В  статье  мы  находим  объяснение  и  этой
особенности  авторского  отношения:  "...в  донкихотстве  нам  следовало  бы
признать высокое начало самопожертвования, только  схваченное  с  комической
стороны" ("чтобы гусей не дразнить", - добавляет автор


1 |  2 |  3 |  4 |  5 |  6 |  7 |  8 |  9 |  10 |  11 |  12 |  13 |  14 |  15 |  16 |  17 |  18 |  19 |  20 |  21 |  22 |  23 |  24 |  25 |  26 |  27 |  28 |  29 |  30 |