За жизнь писатель пережил многое – широкое признание и несправедливую критику, несчастную любовь и жизнь на чужбине. Был знаком со многими известными людьми современности. Часто думал о будущем своей Родины. И всегда – любил и восхищался русской природой. Всё это несомненно находило своё отражение в его творчестве.

 » Главная страница   » Фотогалерея   » Видеоматериалы
  :::: Романы ::::

» Дворянское гнездо
» Отцы и дети
» Дым
» Рудин
» Новь

  :::: Рассказы и повести ::::

» Первая любовь
» Записки охотника
» Муму
» Несчастная
» Вешние воды
» Ася
» Дневник лишнего человека
» Степной король Лир

  :::: Пьесы ::::

» Месяц в деревне
» Холостяк

  :::: Стихи ::::

» Все стихи Ивана Тургенева



Памятник И. С.Тургеневу на Манежной площади в Москве


Усадьба Тургенева в Спасское-Лутовиново


И.С.Тургенев



Дворянское гнездо


Прекрасным весенним днем, а вернее – практически вечером предстаёт перед нами «дворянское гнездо». И не происходит в романе бурных потрясений или глубоко трагических событий, но мастерство писателя как раз и заключается в том, что на фоне казалось бы идиллической жизни дворянства, Иван Сергеевич Тургенев сумел показать закат жизни этого сословия. Герою любят, переживают. Но они мало приспособлены к жизни, не умеют найти смысла своего существования.

Роман о душевно светлых людях, чьё время уже практически прошло. На сердце остаётся грусть и…сожаление.

в другом  месте).  По
мысли  Тургенева,  "крепость  нравственного  состава"   Дон-Кихота   придает
"особенную силу и величавость всем его суждениям и речам, всей  его  фигуре,
несмотря на комические и унизительные положения, в которые  он  беспрестанно
впадает". "Он знает в чем его дело, зачем он живет на земле, а это - главное
знание". На стороне Михалевича, энтузиаста и мечтателя,  -  силы  прогресса,
"без  них  бы  не  развивалась  история".  И  наконец   еще   одна   деталь,
свидетельствующая  о  намеренном  сопоставлении   писателем   Михалевича   с
Дон-Кихотом. Глава  о  Михалевиче  кончается,  как  известно,  сентенцией  о
доброте как важном элементе  нравственного  облика  человека:  "Будь  только
человек добр - его никто отразить не может" (в рукописи первоначально  было:
"Михалевич был добряк"). Статья -"Гамлет и Дон-Кихот" также завершается этой
мыслью применительно к Дон-Кихоту. Автор приводит в этой связи подлинное имя
своего героя Alonso ei Bueno, что и переводится как Алонзо добрый.
     Другая  значительная  категория  авторских  вставок  в   текст   романа
объединяется темой религии.  Писатель  делает  множество  вставок  на  полях
автографа и на отдельных страницах,  касающихся  идей  христианской  морали,
понятий смирения и долга, философских и культовых основ религии. Вставки эти
по содержанию распадаются на две разные части. Одна  из  них,  теснее  всего
связанная   с   образом   Лизы   Калитиной,   оттеняем   этическую   сторону
религиозности, способствующей воспитанию нравственной  цельности,  твердости
убеждений,  готовности  к  самопожертвованию  во  имя   блага   ближних,   -
воспитывающей  в  конечном  счете  чувство  родины.  Характерны  испещренные
вставками страницы, где описывается молитва  обездоленных  людей,  ищущих  в
церкви утешения (стр. 230,  281).  Писатель  дополнительно  вводит  в  текст
диалог между Лаврецким и Лизой о значении религии в истории человечества,  о
смысле христианства (стр. 210);  делает  большую  вставку  о  патриотизме  и
народолюбии Лизы (стр. 234), заключающую сцену спора  Лаврецкого  и  Паншина
(весь монолог Паншина, обнаруживающий его прозрение к России и поверхностное
западничество, также  вписан  на  полях  автографа);  вставлена  мотивировка
решения Лизы уйти в монастырь ("Я все знаю, и свои грехи,  и  чужие,  и  как
папенька богатство наше нажил; я  знаю  все.  _Все  это  отмолить,  отмолить
надо_"  {Вставлено  подчеркнутое   курсивом.},   стр.   286).   Неоднократно
уточняются в тексте те  места,  где  говорится  о  религиозных  расхождениях
Лаврецкого   и   Лизы.   В   этом   смысле   обращает   на   себя   внимание
последовательность правки в описании "молитвы" Лаврецкого во  время  обедни,
на которую он пришел  по  просьбе  Лизы  после  известия  о  смерти  Варвары
Павловны  (конец  главы  XXXI).  Уже  в   первоначальном   варианте   текста
говорилось, что Лаврецкий, давно не посещавший церкви и  не  обращавшийся  к
богу, не произносил и теперь никаких молитвенных  слов,  а  только  проникся
чувством смирения и  умиления  при  воспоминании  о  детской  своей  вере  в
ангела-хранителя. Далее в автографе следовал текст: "Много лет прошло с  тех
пор, снова его души коснулся ангел, и он знал, он чувствовал его  увлекающую
и недремлющую руку". Затем Тургенев  решительно  зачеркивает  этот  текст  и
добавляет детали, как бы оправдывающие умиление Лаврецкого и объясняющие его
состояние внешними впечатлениями. Автор вписывает:  "Ему  было  и  хорошо  и
немного совестно. Чинно стоявший народ, родные лица, согласное пение,  запах
ладану, длинные косые лучи от окон,  самая  темнота  стен  и  сводов  -  все
говорило его сердцу" (стр. 227). При дальнейшей отделке этого места, уже  не
в автографе, он еще раз добавляет: "он без слов даже не молился". А в  главе
XXXIV  вписывает  не  вызывающую  сомнений  фразу:  "В  одном   только   они
расходились; но Лиза втайне надеялась привести его к богу" (стр. 234).
     Тургенев подчеркнул стихийно возникшее стремление Лаврецкого  вырваться
из круга христианских  представлений  о  долге  смирения,  отрицавших  право
человека на счастье. Особенно характерна правка в сцене  объяснения  Лизы  и
Лаврецкого перед приглашением Калитиных в  Васильевское  (глава  XXIV,  стр.
199). Первоначально в автографе разговор о женитьбе Лаврецкого занимал всего
три строки:
     "Зачем же вы женились на ней, - прошептала Лиза и потупила глаза.
     Лаврецкий быстро встал со стула.
     - Не сердитесь, простите меня, - торопливо произнесла Лиза".
     Затем автор дополняет ответ Лаврецкого рассказом о своей неопытности  и
вводит реплику Лизы о необходимости "исполнять  наш  долг",  которую,  снова
заключает словами:  "Лаврецкий  быстро  поднялся  со  стула"  (см.  варианты
чернового автографа к стр. 199, строки 17-29).
     Возвратившись к этому месту при доработке,  Тургенев  сделал  на  полях
против  последней  фразы  помету  с  восклицательным  знаком:   "Злее!".   В
соответствии с этой пометой рассуждение Лизы о долге он заменяет  известными
нам по окончательному тексту словами: "но тогда надо будет покориться; я  не
умею говорить, но если  мы  не  будем  покоряться...",  а  фразу  "Лаврецкий
поднялся со стула"  заменяет  более  резкой:  "Лаврецкий  топнул  ногой".  В
дальнейшем Тургенев еще усиливает реакцию Лаврецкого на слова Лизы,  вставив
слова "стиснул  руки"  (в  автографе  этих  слов  нет).  В  этом  же  смысле
характерно дополнение в главе XXIX (разговор Лаврецкого с Лизой о  Паншине),
где Тургенев вписывает в реплику Лаврецкого "Умоляю вас, не  выходите  замуж
без любви"  слова:  "по  чувству  долга,  отречения  что  ли...  Это  то  же
безверие".
     Имеются в автографе и другие вставки, относящиеся также  к  религиозной
проблематике, но отличающиеся совсем другой, сатирической  тональностью.  ХК
таким вставкам, появившимся в  тексте  романа  на  последней  стадии  работы
писателя, относится, в частности,  описание  суетной  набожности  барства  в
сцене всенощной в доме Калитиных (глава XXXII).
     Изменения, вносившиеся Тургеневым в текст  романа  во  второй  половине
декабря и  уже  не  попавшие  в  черновой  автограф,  продолжали  намеченную
писателем ранее перестройку основных образов романа.  Так,  в  текст  романа
введены отсутствующие в автографе разговор Лаврецкого и Лизы о  христианстве
(стр. 210-211, строки 33-4), второй разговор тех же лиц о  боге  (стр.  219,
строки  6-8)  и  упоминавшаяся  уже  выше  глава   о   народных   источниках
религиозности героини (стр.  233-244);  соответственно  вставлена  фраза  об
"Агашиных следах в Лизе" на стр. 286 (строка 4).
     Из приведенных примеров видно,  что  самым  значительным  изменениям  в
процессе создания "Дворянского гнезда" подвергся образ Лизы Калитиной. Иными
стали не только отдельные черты ее облика, видоизменился самый замысел этого
персонажа. В  первоначальном  слое  черновой  рукописи  почти  отсутствовала
интеллектуальная  характеристика   героини,   зато   значительно   рельефнее
выделялись черты, оттенявшие ее милую женственность: "чистая женская  душа",
кротость смирения, мягкая набожность, взгляд "честный и  невинный",  "доброе
молодое  лицо",  "чистый,  несколько  строгий   профиль",   голос   "тихий",
"говоривший простые, добрые вещи", движения исполнены  "ласковой  важности",
"и так легко ходит". Эта "ангелоподобность"  облика  Лизы  подчеркивалась  в
тексте словами Лаврецкого: "Вы добры, как  ангел"  (гл.  XXVI),  "Вы,  ангел
по-прежнему" (гл. XXIX). Автохарактеристика Лизы ("у меня своих слов  нету",
гл. XXVI) подтверждалась авторским текстом. В окончательной редакции  текста
сохранилась фраза о "редких замечаниях и возражениях" Лизы  в  разговорах  с
Лаврецким и о том, что она "так мило, так внимательно"  умела  его  слушать.
Это - следы первоначального намерения автора показать Лизу в основном  через
ее поступки, а не через ее слова. Рассуждения Лаврецкого о боге, о любви,  о
долге, адресованные Лизе, в первом слое черновой рукописи  завершались  лишь
краткими авторскими ремарками: "Лиза вздохнула",  "Лиза  побледнела",  "Лиза
взглянула"  и  т.  п.  Но  постепенно  Тургенев  насыщает  текст   деталями,
свидетельствующими о силе ее характера, об  уме  и  о  самостоятельности  ее
взглядов. Лиза начинает возражать Лаврецкому. Вписываются фразы: все тело ее
слегка затрепетало, но она не замолчала", "продолжала  Лиза,  как  будто  не
расслышав его" (гл. XXTV, стр. 198).  Вписываются,  как  уже  говорилось,  и
сцены споров Лаврецкого с Лизой, в которых она порицав! слабости Лаврецкого,
требует от него объяснения его  поступков,  вступает  с  ним  в  разговор  о
христианстве, утверждает свое понятие долга.
     Обещание Лизы помолиться за Лаврецкого первоначально  вызывало  у  него
лишь реакцию "умиления"  ее  добротой.  Затем  Тургенев  вставляет  в  текст
рассуждение Лизы о смерти в ее христианском осмыслении и слова об "умилении"
заменяет словами о "невольном удивлении" (стр. 210).
     С каждой вставкой образ Лизы все  усложняется  и  все  полнее  выражает
отношение Тургенева к ее нравственным исканиям.
     Еще в Э57 году, в цитировавшемся выше письме к E. E. Ламберт, Тургенев,
говоря, что к героине новой его повести он был  приведен  "наблюдениями  над
русской жизнью", добавлял: "...не скрываю от себя трудности моей задачи,  но
не могу отклонить ее от себя" (Т, Письма, т. III, стр. 179).
     Трудность  заключалась  в  том,  что  мотивы,  настойчиво  звучавшие  у
Тургенева в произведениях середины 50-х годов (смирение перед  "неодолимыми"
стихиями природы и общественной  жизни,  культ  самопожертвования  в  борьбе
между естественными стремлениями человека  и  веригами  долга),  вступили  в
сложное противоречие с историческими условиями конца 50-х годов.  В  поисках
тех нравственных начал, которые способствовали, по его мнению,  формированию
сильной  и  цельной,  стойкой  и  самоотверженной  натуры,  Тургенев   и   в
"Дворянском гнезде" обращается к религии  как  к  источнику  национальных  и
народных по своему характеру этических традиций, но как писатель-реалист  он
не мог не видеть тех антиобщественных, реакционных тенденций,  которые  были
заложены в догмах христианской морали. Отсюда  в  романе  столь  контрастное
изображение народной и барской  религиозности.  Отсюда  же  те  колебания  в
авторском отношении к образу героини, которые так очевидны при сопоставлении
этических убеждений Лизы и Лаврецкого.
     Называя "безверием" Лизино отречение от счастья, Лаврецкий  всем  своим
опытом убеждает Лизу исключить из понятия долга самопожертвование  в  любви.
"Поверьте мне - я имею право это говорить: я дорого заплатил за  это  право"
(стр. 222 - вписано). Так рассуждает человек, для  которого  проблема  долга
является основной проблемой, а чувство веры - веры в истину, в высокий идеал
-  основной  потребностью.  Только  из  этого  примера  видно,  какой  сдвиг
произошел в отношении Тургенева к тем вопросам, которые ставились и по-иному
разрешались в "Фаусте" и "Асе" {Ср. в "Фаусте" (стр. 50): "...жизнь не шутка
и не забава, жизнь даже не наслаждение... жизнь - тяжелый  труд.  Отречение,
отречение постоянное - вот ее  тайный  смысл,  ее  разгадка;  не  исполнение
любимых мыслей и мечтаний, как бы  они  возвышенны  ни  были,  -  исполнение
долга, вот о чем следует заботиться человеку;  не  наложив  на  себя  цепей,
железных цепей  долга,  не  может  он  дойти,  не  падая,  до  конца  своего
поприща".}.
     Лаврецкий не отказывается от счастья,  он  видит  его  в  гармоническом
сочетании  естественных  влечений   и   общественно-полезной   деятельности:
"...Лиза не чета той: она бы не потребовала от меня постыдных жертв; она  не
отвлекла бы меня от моих занятий; она бы сама воодушевила меня  на  честный,
строгий труд, и мы пошли бы оба вперед к прекрасной цели" (стр. 226). В этих
мечтах нет философии отречения, нет  противопоставления  понятий  счастья  и
долга, любви и "дела". Только вмешательство враждебных обстоятельств, косной
среды, антигуманных нравственных законов, категорий не вечных  и  подлежащих
изменению, заставляет Лаврецкого смириться. Но  когда  совершился,  наконец,
перелом в его жизни, когда "он действительно перестал думать  о  собственном
счастье, своекорыстных целях", когда стал хорошим хозяином, он, почувствовав
себя конченым человеком, уже ушел с исторической  сцены.  В  самой  сюжетной
ситуации не утверждение, а критика  аскетического  самоотречения,  и  первым
доказательством этого служит написанный Тургеневым позднее роман "Накануне",
доказывающий возможность гармоничного сочетания чувства  свободной  любви  и
гражданского долга.
     Во многом предвосхитила образ Лизы Калитиной героиня повести  Тургенева
"Ася": она напоминает Лизу и своей нравственной чистотой, и правдолюбием,  и
способностью к сильным всепоглощающим страстям. И она,  как  Лиза  Калитина,
воспитана в духе  народных  национальных  традиций,  и  она  мечтает  "пойти
куда-нибудь далеко, на молитву, на трудный подвиг". Но, напоминая Асю,  Лиза
Калитина не повторяет ее. Образ любимой героини Тургенева является развитием
заветных  мыслей  писателя,  возникших  еще  в  1856  г.,   но   значительно
усложнившихся в4 период создания "Дворянского гнезда".  Тургенев  не  только
восхищается Лизой, но и судит ее. Он видит  не  только  сильные  стороны  ее
нравственных убеждений, но и губительную  силу  воспитавших  ее  религиозных
устоев. Не только женственная, но и сильная, не  только  чувствующая,  но  и
размышляющая, Лиза уходит в  монастырь,  никому  не  принеся  счастья  своим
поступком. Более того,  жестокая  непреклонность  ее  религиозных  убеждений
нравственно обезоруживает Лаврецкого. А между тем в характере Лизы  заложены
силы, которые могли бы найти лучшее применение. Ее твердость духа и  высокое
представление о долге граничат с непримиримостью и  подвижничеством.  Чуждая
эгоизма, она уходит в монастырь не только в порыве отчаяния за свою  судьбу,
но и в надежде исправить зло на земле. Гражданские эти черты тесно связаны с
патриотизмом и демократизмом Лизы, с ее близостью к народной  русской  жизни
{С. М. Степняк-Кравчинский в предисловии к английскому переводу "Дворянского
гнезда" писал о Лизе как о натуре не выдающейся, но русской и  милой  сердцу
своей нравственной силой и красотой. Критик отмечал, что "в  этой  серьезной
девственной душе скрыты великие задатки будущего, и что  страна,  в  которой
мужчины могут рассчитывать на поддержку таких женщин, имеет право  надеяться
на лучшую долю" (Собрание сочинений, ч. VI.  СПб.,  1908,  стр.  229).}.  Не
случайно Тургенев так подробно  рассказывает  о  детстве  Лизы,  о  духовном
влиянии на нее крестьянской женщины Агафьи, которая воспитывала подрастающую
душу не сказками, а рассказами о житии  "святых  мучеников",  которые  "даже
царей не боялись".
     От решительного разрыва Лизы со средой, от независимости  ее  чувств  и
поступков - один шаг до судьбы Елены Стаховой  {В  статье  А.  И.  Белецкого
"Тургенев  и  русские  писательницы  30-60-х  гг.",  посвященной   выяснению
реальных  источников  литературных  образов  Тургенева,  говорится:  "Судьба
охотно сводила Тургенева с  самыми  яркими  и  противоположными  друг  другу
женскими личностями его эпохи: в 1848 г. она познакомила его с Н. А. Герцен,
у которой так много общего - насколько мы можем судить теперь -  и  с  Лизой
Калитиной, и с Еленой Стаховой..." (Творч путь Т, Сб, стр. 139).}.
     Именно так понял Лизу и Гончаров, обеспокоенный ее сходством с  образом
Веры, которая в  одном  из  первых  вариантов  "Обрыва"  уходила  за  Марком
Волоховым. Он писал по этому поводу Тургеневу: "...я было обрадовался, когда
вы сказали,  что  предметом  задумываемого  вами  произведения  ("Накануне")
избираете восторженную девушку, но вспомнил, что вы ведь дипломат: не хотите
ли обойти или  прикрыть  этим  эпитетом  другой  (нет  ли  тут  еще  гнезда,
продолжения его,  т.  е.  одного  сюжета,  разложенного  на  две  повести  и
приправленного болгаром)" {Из письма к Тургеневу от 28 марта/9  апреля  1859
г, (Гончаров и Тургенев, стр. 32).}.
     Изменения, внесенные  Тургеневым  в  освещение  центральных  персонажей
романа, свидетельствуют о том, что  многие  коренные  вопросы,  определявшие
первоначальный замысел произведения, были додуманы и пересмотрены  писателем
в ходе работы. И это понятно: произведение, задуманное автором в 1856 году и
осуществленное в конце 1858 года, не могло не отразить существенных  перемен
во взглядах и настроениях писателя. Идеологически между 1856 и 1859 годами у
Тургенева пролегает грань, измеряемая не тремя годами, а целым десятилетием:
от круга идей, связанных с последствиями реакции  после  разгрома  революции
1848 года - философского и  исторического  пессимизма,  совершен  переход  к
идеологии конца 50-х - начала 60-х годов  с  характерным  для  нее  подъемом
политической  активности,  возрождением  надежд  на  лучшее  будущее,  новым
интересом к этической проблематике эпохи  {Связь  проблематики  "Дворянского
гнезда" с эпохой конца 50-х годов замаскирована у Тургенева отсылкой к  1842
году - времени  действия  романа.  Трудно  сказать,  чем  была  вызвана  эта
маскировка, но важно отметить, что  в  рукописи  указание  времени  действия
появилось  на  полях  в  виде  вставки  в  текст,  не   содержащий   вначале
хронологических определений, и что 1842 год  возник  в  этой  вставке  после
длительных  колебаний  автора.  Вначале   был   указан   1850   год,   затем
последовательно: 1849, 1850, 1845, 1849 гг., и только после  этого  писатель
остановился на 1842 годе.}.
     Перелом в настроениях и взглядах писателя  между  1856  и  1859  годами
отразился и в переписке его за эти годы, в частности в письмах  Тургенева  к
E. E. Ламберт - лицу, весьма близкому писателю  на  протяжении  ряда  лет  и
особенно в период создания "Дворянского гнезда".
     В  1856  году  письма  Тургенева  к  этой   корреспондентке   пронизаны
настроениями опустошенности, мыслями о суетности человеческих исканий  перед
лицом  смерти,  о  бессмысленности   всякого   протеста   против   зла,   об
"удовольствии  смирения".  "Должно  учиться  у  природы  ее  правильному   и
спокойному ходу, ее смирению", - писал Тургенев 10/22 июня 1856 г. И дальше:
"У нас нет идеала, <...> а идеал дается только  сильным  гражданским  бытом,
искусством (или наукой) и религией" (Т, Письма, т. II, стр. 366).
     В  следующие  годы,  когда  политическая  обстановка  в  России   резко
изменилась в связи с подготовкой к крестьянской реформе, меняется и характер
писем Тургенева к  E.  E.  Ламберт.  В  них  нет  уже  прежнего  пессимизма,
абстрактно-философских  рассуждений.  Все  помыслы  писателя  устремлены   к
родине, к нему возвращается прежняя  жажда  деятельности  -  литературной  и
общественной.
     3/15 ноября 1857 г. он пишет из Рима: "А что делается у нас  в  России?
Здесь ходят разные противоречащие слухи. Если б не литература,  я  бы  давно
вернулся в Россию; теперь каждому надобно быть на своем гнезде. В мае месяце
я надеюсь прибыть в деревню -  и  не  выеду  оттуда,  пока  не  устрою  моих
отношений  к  крестьянам.   Будущей   зимой,   если   бог   даст,   я   буду
землевладельцем, но уже не помещиком и не барином". И в  том  же  письме  он
добавляет: "...я почувствовал желание приняться за работу"  (Т,  Письма,  т.
III, стр. 162-164).
     И в следующем письме к Ламберт, от 22 декабря ст. ст. 1857 г. - снова о
России и снова о деле: "Я здесь в Риме все это время много и часто  думаю  о
России. Что в ней делается теперь'' <...> До  сих  пор  слухи  приходят  все
довольно благоприятные; но затруднений бездна, а охоты,  в  сущности,  мало.
Ленив и неповоротлив русский человек, и не привык ни самостоятельно мыслить,
ни последовательно действовать. Но нужда- великое слово! - поднимет и  этого
медведя из берлоги" (там же, стр. 179). Здесь же писатель  сообщает  о  том,
что наблюдения над русской жизнью привели его снова к "Дворянскому  гнезду".
Как видим, вместе  с  вопросом  "Что  делать?",  волновавшим  всю  передовую
русскую общественную мысль, перед Тургеневым как  писателем  со  всей  силой
встал и другой, связанный с первым вопрос: "Кто будет делать?".
     Отчасти эта тема была поставлена Тургеневым уже в "Асе" - в той мере, в
какой вопрос о деятельных силах общества был  связан  с  проблемой  "лишнего
человека" в новых условиях. Но писатель  хорошо  понимал,  что  эту  широкую
проблему нельзя ограничивать критикой "возящегося с собою лица", а  кругозор
литератора - "одним лирическим щебетанием" (из письма к Л.  Н.  Толстому  от
17/29 января 1858 г.). "Я очень рад,  что  "Ася"  тебе  понравилась;  желаю,
чтобы и публике она пришлась по вкусу, хотя время теперь, кажется, вовсе  не
туда глядит", - пишет он Некрасову 18/30 января 1858 г., извещая его о  ходе
работы  над  новым  своим  произведением  -  "Дворянским  гнездом",  которым
писатель и надеялся ответить на запросы времени.
     Время требовало новой оценки движущих сил истории. Нужно  было  решить,
каким  должен  и  может  быть  истинный   деятель   в   эпоху   назревавшего
социально-экономического переворота, причем ответа на этот  вопрос  писатель
искал и в собственных наблюдениях над окружающими его  людьми,  и  в  уроках
недавнего прошлого,  и  в  современных  социальных  теориях.  В  "Дворянском
гнезде" нашли отражение различные стороны этой  проблемы,  но  больше  всего
писателя занимал аспект нравственно-психологический {О  сложном  соотношении
этических представлений Тургенева и  социальной  проблематики  эпохи  см.  в
работах: Г. А. Вялый.  "Тургенев и русский реализм", изд.  "Сов.  писатель".
М. - Л., 1962, гл. V;  Г.  Б.  Курляндская.  "Этическая  тема  в  творчестве
Тургенева". - Ученые записки Орловского Гос. педагогического  ин-та,  т  17.
Орел, 1963, стр. 85-129.}.
     В      период,      когда      писалось      "Дворянское       гнездо",
революционно-демократическая критика выступила с рядом статей, по-новому,  с
социальных  позиций  освещавших  трагедию 


1 |  2 |  3 |  4 |  5 |  6 |  7 |  8 |  9 |  10 |  11 |  12 |  13 |  14 |  15 |  16 |  17 |  18 |  19 |  20 |  21 |  22 |  23 |  24 |  25 |  26 |  27 |  28 |  29 |  30 |