За жизнь писатель пережил многое – широкое признание и несправедливую критику, несчастную любовь и жизнь на чужбине. Был знаком со многими известными людьми современности. Часто думал о будущем своей Родины. И всегда – любил и восхищался русской природой. Всё это несомненно находило своё отражение в его творчестве.

 » Главная страница   » Фотогалерея   » Видеоматериалы
  :::: Романы ::::

» Дворянское гнездо
» Отцы и дети
» Дым
» Рудин
» Новь

  :::: Рассказы и повести ::::

» Первая любовь
» Записки охотника
» Муму
» Несчастная
» Вешние воды
» Ася
» Дневник лишнего человека
» Степной король Лир

  :::: Пьесы ::::

» Месяц в деревне
» Холостяк

  :::: Стихи ::::

» Все стихи Ивана Тургенева



Памятник И. С.Тургеневу на Манежной площади в Москве


Усадьба Тургенева в Спасское-Лутовиново


И.С.Тургенев



Дворянское гнездо


Прекрасным весенним днем, а вернее – практически вечером предстаёт перед нами «дворянское гнездо». И не происходит в романе бурных потрясений или глубоко трагических событий, но мастерство писателя как раз и заключается в том, что на фоне казалось бы идиллической жизни дворянства, Иван Сергеевич Тургенев сумел показать закат жизни этого сословия. Герою любят, переживают. Но они мало приспособлены к жизни, не умеют найти смысла своего существования.

Роман о душевно светлых людях, чьё время уже практически прошло. На сердце остаётся грусть и…сожаление.

жених  ее  богат;  а  Каллиопа
Карловна подумала: "Meine Tochter  macht  eine  schone  Partie"  {"Моя  дочь
делает прекрасную партию" (нем.).}, - и купила себе новый ток.
  
XV  

  
     Итак,  предложение  его  было  принято,  но  с  некоторыми   условиями.
Во-первых, Лаврецкий должен  был  немедленно  оставить  университет:  кто  ж
выходит за студента, да и что за странная мысль - помещику, богатому,  в  26
лет брать уроки, как школьнику? Во-вторых, Варвара Павловна  взяла  на  себя
труд заказать и закупить приданое, выбрать даже жениховы подарки. У ней было
много практического смысла, много вкуса и  очень  много  любви  к  комфорту,
много уменья доставлять себе этот  комфорт.  Это  уменье  особенно  поразило
Лаврецкого, когда, тотчас после свадьбы, он  вдвоем  с  женою  отправился  в
удобной, ею купленной каретке в Лаврики. Как все,  что  окружало  его,  было
обдумано, предугадано, предусмотрено Варварой Павловной! Какие  появились  в
разных уютных уголках прелестные дорожные  несессеры,  какие  восхитительные
туалетные ящики и кофейники, t и как мило Варвара Павловна сама варила  кофе
по утрам! Впрочем, Лаврецкому было тогда не до наблюдений: он блаженствовал,
упивался счастием; он предавался ему, как дитя...  Он  и  был  невинен,  как
дитя, этот юный Алкид. Недаром веяло прелестью от всего существа его молодой
жены; недаром сулила она чувству тайную  роскошь  неизведанных  наслаждений;
она сдержала больше, чем сулила. Приехавши в Лаврики в  самый  разгар  лета,
она нашла дом грязным и темным, прислугу смешною и устарелою, но не почла за
нужное даже намекнуть о том мужу.  Если  бы  она  располагала  основаться  в
Лавриках, она бы все в них переделала, начиная, разумеется, с дома; но мысль
остаться в этом степном захолустье ни на миг не приходила ей в  голову;  она
жила в нем,  как  в  палатке,  кротко  перенося  все  неудобства  и  забавно
подтрунивая  над  ними.  Марфа  Тимофеевна  приехала  повидаться   с   своим
воспитанником;  она  очень  понравилась  Варваре  Павловне,  но  ей  Варвара
Павловна  не  понравилась.  С  Глафирой  Петровной  новая  хозяйка  тоже  не
поладила; она бы ее  оставила  в  покое,  но  старику  Коробьину  захотелось
запустить руки в дела зятя: управлять имением такого близкого  родственника,
говорил он, не стыдно даже генералу. Полагать должно, что Павел Петрович  не
погнушался бы  заняться  имением  и  вовсе  чуждого  ему  человека.  Варвара
Павловна повела свою атаку весьма искусно; не выдаваясь вперед,  по-видимому
вся погруженная в блаженство медовых месяцев, в деревенскую тихую  жизнь,  в
музыку и чтение, она понемногу довела Глафиру до того, что та  в  одно  утро
вбежала, как бешеная, в кабинет Лаврецкого и, швырнув связку ключей на стол,
объявила, что не в силах больше заниматься хозяйством и не хочет  оставаться
в деревне. Надлежащим образом подготовленный, Лаврецкий тотчас согласился на
ее отъезд. Этого Глафира Петровна не ожидала.  "Хорошо,  -  сказала  она,  и
глаза ее потемнели, - я вижу, что я здесь  лишняя!  Знаю,  кто  меня  отсюда
гонит, с родового моего гнезда. Только ты помяни мое  слово,  племянник:  не
свить же и тебе гнезда нигде, скитаться тебе век. Вот тебе мой завет". В тот
же день она удалилась в свою  деревеньку,  а  через  неделю  прибыл  генерал
Коробьин  и,  с  приятною  меланхолией  во  взглядах  и  движениях,   принял
управление всем имением на свои руки.
     В сентябре месяце Варвара Павловна увезла своего мужа в Петербург.  Две
зимы провела она в Петербурге (на лето они переселялись в Царское  Село),  в
прекрасной,  светлой,  изящно  меблированной  квартире;  много  завели   они
знакомств в  средних  и  даже  высших  кругах  общества,  много  выезжали  и
принимали,  давали  прелестнейшие  музыкальные  и  танцевальные   вечеринки.
Варвара Павловна привлекала гостей, как огонь  бабочек.  Федору  Иванычу  не
совсем-то нравилась такая рассеянная жизнь. Жена советовала ему вступить  на
службу; он, по старой отцовской памяти, да и по  своим  понятиям,  не  хотел
служить, но в угоду Варваре Павловне оставался  в  Петербурге.  Впрочем,  он
скоро догадался, что никто не мешал ему уединиться, что недаром у него самый
покойный и уютный кабинет во  всем  Петербурге,  что  заботливая  жена  даже
готова помочь ему уединяться, - и с тех пор все пошло прекрасно. Он принялся
опять за собственное, по его мнению недоконченное,  воспитание,  опять  стал
читать, приступил даже к изучению английского языка. Странно было видеть его
могучую, широкоплечую фигуру, вечно  согнутую  над  письменным  столом,  его
полное, волосатое, румяное лицо, до половины закрытое  листами  словаря  или
тетради. Каждое  утро  он  проводил  за  работой,  обедал  отлично  (Варвара
Павловна была хозяйка хоть  куда),  а  по  вечерам  вступал  в  очарованный,
пахучий,  светлый  мир,  весь  населенный  молодыми  веселыми  лицами,  -  и
средоточием этого мира  была  та  же  рачительная  хозяйка,  его  жена.  Она
Порадовала его рождением сына,  но  бедный  мальчик  жил  недолго;  он  умер
весной, а летом, по совету врачей, Лаврецкий повез жену за границу, на воды.
Рассеяние было ей необходимо  после  такого  несчастья,  да  и  здоровье  ее
требовало теплого климата. Лето и осень они провели в Германии и  Швейцарии,
а на зиму, как оно и следовало ожидать, поехали в Париж.  В  Париже  Варвара
Павловна расцвела, как роза, и так же  скоро  и  ловко,  как  в  Петербурге,
сумела свить себе гнездышко. Квартиру она нашла  премиленькую,  в  одной  из
тихих, но модных улиц Парижа; мужу сшила такой шлафрок, какого он еще  и  не
нашивал; наняла щегольскую служанку, отличную повариху, расторопного  лакея;
приобрела восхитительную каретку, прелестный пианино. Не прошло недели,  как
уже она перебиралась через улицу, носила шаль, раскрывала зонтик и  надевала
перчатки не  хуже  самой  чистокровной  парижанки.  И  знакомыми  она  скоро
обзавелась. Сперва  к  ней  ездили  одни  русские,  потом  стали  появляться
французы, весьма любезные, учтивые,  холостые,  с  прекрасными  манерами,  с
благозвучными фамилиями; все они говорили скоро и много, развязно кланялись,
приятно щурили глаза; белые зубы сверкали у всех под розовыми  губами,  -  и
как они умели улыбаться! Каждый из них приводил своих  друзей,  и  la  belle
madame de Lavretzki {очаровательная мадам Лаврецкая (франц.).}  скоро  стала
известна от Chaussee d'Antin до Rue de Lille  {от  Шоссе  д'Антен  до  улицы
Лилль (франц.).}. В те времена (дело происходило в 1836 году) еще не  успело
развестись племя фельетонистов и хроникеров, которое теперь  кипит  повсюду,
как муравьи в разрытой  кочке;  но  уж  тогда  появлялся  в  салоне  Варвары
Павловны некто m-r Jules, неблаговидной наружности господин, с  скандалезной
репутацией, наглый и низкий, как все дуэлисты и битые люди. Этот  m-r  Jules
был очень противен Варваре Павловне, но она его  принимала,  потому  что  он
пописывал в разных газетах и беспрестанно упоминал о ней, называя ее то m-me
de L...tzki, то m-me de ***, cette grande  dame  russe  si  distinguee,  qui
demeure rue de P... {эта знатная русская дама, такая изящная, которая  живет
на улице П... (франц.).}; рассказывал всему свету, то есть нескольким сотням
подписчиков, которым не было никакого дела до  m-me  de  L...tzki,  как  эта
дама, настоящая по уму француженка (une vraie francaise par l'esprit) - выше
этого у французов похвал нет - мила  и  любезна,  какая  она  необыкновенная
музыкантша и как она удивительно вальсирует (Варвара Павловна  действительно
так вальсировала, что увлекала все сердца за краями своей легкой,  улетающей
одежды)... словом, пускал о ней  молву  по  миру,  -  а  ведь  это,  что  ни
говорите, приятно. Девица Марс уже сошла тогда со сцены, а девица Рашель еще
не появлялась; тем не менее Варвара Павловна прилежно посещала  театры.  Она
приходила в восторг от итальянской музыки и смеялась над  развалинами  Одри,
прилично зевала во Французской комедии и плакала  от  игры  г-жи  Дорваль  в
какой-нибудь ультраромантической мелодраме; а главное, Лист у ней играл  два
раза и так был мил, так прост - прелесть! В таких приятных ощущениях  прошла
зима, к концу которой Варвара Павловна  была  даже  представлена  ко  двору.
Федор  Иваныч,  с  своей  стороны,  не  скучал,  хотя  жизнь  подчас  тяжела
становилась у него на плечах, - тяжела, потому что пуста. Он  читал  газеты,
слушал лекции в Sorbonne и College de  France,  следил  за  прениями  палат,
принялся за перевод известного ученого сочинения об ирригациях. "Я не  теряю
времени, - думал он, - все это полезно; но к будущей зиме надобно непременно
вернуться в Россию  и  приняться  за  дело".  Трудно  сказать,  ясно  ли  он
сознавал, в чем собственно состояло это дело, и бог знает, удалось ли бы ему
вернуться в Россию к зиме; пока он ехал с женою в Баден-Баден... Неожиданный
случай разрушил все его планы.
 
XVI 

 
     Войдя однажды в отсутствие Варвары Павловны  в  ее  кабинет,  Лаврецкий
увидал на полу маленькую, тщательно  сложенную  бумажку.  Он  машинально  ее
поднял, машинально развернул и прочел следующее, написанное  на  французском
языке:
 
     "Милый ангел Бетси! (я никак не решаюсь назвать тебя Barbe или  Варвара
- Varvara). Я напрасно прождал тебя  на  углу  бульвара;  приходи  завтра  в
половине второго на нашу квартирку. Твой добрый толстяк (ton  gros  bonhomme
de mari) об эту пору обыкновенно зарывается в свои книги; мы опять споем  ту
песенку вашего поэта _Пускина_ (de votre poete Pouskine),  которой  ты  меня
научила: Старый муж, грозный муж! - Тысячу поцелуев твоим ручкам и ножкам. Я
жду тебя.
                                                                    Эрнест". 
 
     Лаврецкий не сразу понял, что такое он прочел; прочел во второй раз - и
голова у него закружилась, пол заходил под ногами,  как  палуба  корабля  во
время качки. Он и закричал, и задохнулся, и заплакал в одно мгновение.
     Он обезумел. Он так  слепо  доверял  своей  жене;  возможность  обмана,
измены никогда не представлялась его мысли. Этот Эрнест, этот  любовник  его
жены, был белокурый, смазливый мальчик  лет  двадцати  трех,  со  вздернутым
носиком и тонкими усиками, едва ли не самый ничтожный изо всех ее  знакомых.
Прошло несколько минут,  прошло  полчаса;  Лаврецкий  все  стоял,  стискивая
роковую записку в руке и бессмысленно глядя на пол; сквозь  какой-то  темный
вихрь мерещились ему бледные лица; мучительно замирало сердце; ему казалось,
что он падал, падал, падал... и конца не было. Знакомый легкий шум шелкового
платья вывел его из оцепенения; Варвара Павловна, в шляпе и шали,  торопливо
возвращалась с прогулки.  Лаврецкий  затрепетал  весь  и  бросился  вон;  он
почувствовал, что в это мгновенье он был в состоянии истерзать ее, избить ее
до полусмерти, по-мужицки, задушить ее  своими  руками.  Изумленная  Варвара
Павловна хотела остановить его;  он  мог  только  прошептать:  "Бетси"  -  и
выбежал из дому.
     Лаврецкий взял карету и велел везти себя за город. Весь остаток  дня  и
всю ночь до утра пробродил он,  беспрестанно  останавливаясь  и  всплескивая
руками: он то безумствовал, то ему становилось как будто  смешно,  даже  как
будто весело. Утром он прозяб и зашел в дрянной загородный трактир,  спросил
комнату и сел на стул перед окном. Судорожная зевота напала на него. Он едва
держался на ногах, тело его изнемогало, а он и не  чувствовал  усталости,  -
зато усталость брала свое: он сидел, глядел и ничего не понимал; не понимал,
что с ним такое случилось, отчего он очутился один, с одеревенелыми членами,
с горечью во рту, с камнем на груди, в  пустой  незнакомой  комнате;  он  не
понимал, что заставило ее, Варю, отдаться этому французу, и как  могла  она,
зная себя неверной,  быть  по-прежнему  спокойной,  по-прежнему  ласковой  и
доверчивой с ним! "Ничего не понимаю! - шептали его засохшие губы. - Кто мне
поручится теперь, что в Петербурге..." И он не доканчивал  вопроса  и  зевал
опять, дрожа и пожимаясь всем телом. Светлые и темные воспоминания одинаково
его терзали; ему вдруг пришло в голову, что  на  днях  она  при  нем  и  при
Эрнесте села за фортепьяно и спела: "Старый муж, грозный муж!"  Он  вспомнил
выражение ее лица, странный блеск глаз и краску на щеках, - и он поднялся со
стула, он хотел пойти, сказать им: "Вы со мной напрасно пошутили; прадед мой
мужиков за ребра вешал, а дед мой сам был мужик", - да убить  их  обоих.  То
вдруг ему казалось, что все, что с ним делается, сон, и даже не сон, а  так,
вздор какой-то; что стоит только встряхнуться, оглянуться... Он оглядывался,
и, как ястреб когтит пойманную птицу, глубже и глубже  врезывалась  тоска  в
его сердце. К довершению всего, Лаврецкий через несколько  месяцев  надеялся
быть отцом... Прошедшее, будущее, вся  жизнь  была  отравлена.  Он  вернулся
наконец в Париж, остановился в гостинице и послал Варваре  Павловне  записку
г-на Эрнеста с следующим письмом:
     "Прилагаемая бумажка вам объяснит все. Кстати скажу вам, что я не узнал
вас: вы, такая всегда аккуратная, роняете такие важные  бумаги.  (Эту  фразу
бедный Лаврецкий готовил и лелеял в течение нескольких  часов.)  Я  не  могу
больше вас видеть; полагаю, что и вы не  должны  желать  свидания  со  мною.
Назначаю вам 15 000 франков в год; больше дать не могу. Присылайте ваш адрес
в деревенскую контору. Делайте что хотите;  живите  где  хотите.  Желаю  вам
счастья. Ответа не нужно".
     Лаврецкий написал жене, что не нуждается в ответе...  но  он  ждал,  он
жаждал ответа, объяснения этого  непонятного,  непостижимого  дела.  Варвара
Павловна в тот же день прислала ему  большое  французское  письмо.  Оно  его
доконало; последние его сомнения исчезли - и ему стало стыдно,  что  у  него
оставались еще сомнения. Варвара Павловна не оправдывалась: она желала толь-
ко увидать его, умоляла не осуждать ее безвозвратно. Письмо было  холодно  и
напряженно, хотя кой-где виднелись пятна слез. Лаврецкий усмехнулся горько и
велел сказать через посланного, что все очень хорошо. Три дня спустя его уже
не было в Париже: но он поехал не в Россию, а в  Италию.  Он  сам  не  знал,
почему он выбрал именно Италию; ему, в сущности, было  все  равно,  куда  ни
ехать - лишь бы не домой. Он  послал  предписание  своему  бурмистру  насчет
жениной пенсии, приказывая ему в то же время немедленно принять от  генерала
Коробьина все дела по имению, не дожидаясь сдачи счетов, и  распорядиться  о
выезде его превосходительства из Лавриков; живо представил он себе смущение,
тщетную  величавость  изгоняемого  генерала  и,   при   всем   своем   горе,
почувствовал некоторое злобное удовольствие. Тогда же попросил он  в  письме
Глафиру Петровну вернуться в Лаврики и  отправил  на  ее  имя  доверенность;
Глафира Петровна в Лаврики не вернулась и  сама  припечатала  в  газетах  об
уничтожении доверенности, что было совершенно излишне. Скрываясь в небольшом
италианском городке, Лаврецкий еще долго не мог заставить себя не следить за
женою. Из газет он узнал, что она из  Парижа  поехала,  как  располагала,  в
Баден-Баден; имя ее скоро появилось в статейке,  подписанной  тем  же  мусье
Жюлем.  В  этой  статейке  сквозь  обычную  игривость  проступало   какое-то
дружественное соболезнование; очень гадко сделалось на душе  Федора  Иваныча
при чтении этой статейки. Потом он узнал, что у него родилась  дочь;  месяца
через два получил он от бурмистра извещение  о  том,  что  Варвара  Павловна
вытребовала себе первую треть своего жалованья. Потом стали ходить все более
и  более  дурные  слухи;  наконец  с  шумом  пронеслась  по  всем   журналам
трагикомическая история, в которой жена его играла незавидную роль. Все было
кончено: Варвара Павловна стала "известностью".
     Лаврецкий перестал следить за нею, но не скоро  мог  с  собою  сладить.
Иногда такая брала его тоска по жене, что он, казалось, все бы отдал,  даже,
пожалуй... простил  бы  ее,  лишь  бы  услышать  снова  ее  ласковый  голос,
почувствовать снова ее руку в своей руке. Однако время шло  недаром.  Он  не
был рожден страдальцем; его здоровая природа вступила в свои  права.  Многое
стало  ему  ясно;  самый  удар,  поразивший  его,  не  казался   ему   более
непредвиденным; он понял свою жену,  -  близкого  человека  только  тогда  и
поймешь вполне, когда с ним расстанешься. Он опять мог заниматься, работать,
хотя уже далеко не с прежним  рвением:  скептицизм,  подготовленный  опытами
жизни,  воспитанием,  окончательно  забрался  в  его  душу.  Он  стал  очень
равнодушен ко всему. Прошло года четыре, и  он  почувствовал  себя  в  силах
возвратиться на  родину,  встретиться  с  своими.  Не  останавливаясь  ни  в
Петербурге, ни в Москве, прибыл он в город О..., где мы расстались с  ним  и
куда мы просим теперь благосклонного читателя вернуться вместе с нами.
  
XVII  

  
     На другое утро, после описанного нами дня, часу  в  десятом,  Лаврецкий
всходил на крыльцо калитинского дома. Ему навстречу вышла Лиза в шляпке и  в
перчатках.
     - Куда вы? - спросил он ее.
     - К обедне. Сегодня воскресенье.
     - А разве вы ходите к обедне?
     Лиза молча, с изумлением посмотрела на него.
     - Извините, пожалуйста, - проговорил Лаврецкий, - я... я  не  то  хотел
сказать, я пришел проститься с вами, я через час еду в деревню.
     - Ведь это отсюда недалеко? - спросила Лиза.
     - Верст двадцать пять.
     На пороге двери появилась Леночка в сопровождении горничной.
     - Смотрите, не забывайте нас, - промолвила Лиза и спустилась с крыльца.
     - И вы не забывайте меня. Да послушайте, - прибавил он, -  вы  идете  в
церковь; помолитесь кстати и за меня.
     Лиза остановилась и обернулась к нему.
     - Извольте, - сказала она, прямо глядя ему в лицо, - я  помолюсь  и  за
вас. Пойдем, Леночка.
     В гостиной  Лаврецкий  застал  Марью  Дмитриевну  одну.  От  нее  пахло
одеколоном и мятой. У ней, по ее словам, болела голова, и ночь  она  провела
беспокойно. Она приняла его с обычною своею томной любезностью  и  понемногу
разговорилась.
     - Не правда ли, - спросила она его, - какой Владимир Николаич  приятный
молодой человек!
     - Какой это Владимир Николаич?
     - Да Паншин, вот что вчера здесь был. Вы ему ужасно понравились; я  вам
скажу по секрету, mon cher cousin {мой дорогой кузен (франц.).},  он  просто
без ума от моей Лизы. Что ж? Он хорошей фамилии, служит прекрасно, умен, ну,
камер-юнкер, и если на то будет воля божия... я, с своей стороны, как  мать,
очень буду рада. Ответственность, конечно, большая;  конечно,  от  родителей
зависит счастие детей, да ведь и то сказать: до сих пор худо ли, хорошо  ли,
а ведь все я, везде я одна, как есть; и воспитала-то детей, и учила их,  все
я... я вот и теперь мамзель от госпожи Болюс выписала...
     Марья Дмитриевна пустилась в  описание  своих  забот,  стараний,  своих
материнских чувств. Лаврецкий слушал ее молча и вертел в  руках  шляпу.  Его
холодный, тяжелый взгляд смутил разболтавшуюся барыню.
     - А Лиза как вам нравится? - спросила она.
     - Лизавета  Михайловна  прекраснейшая  девица,  -  возразил  Лаврецкий,
встал,  откланялся  и  зашел  к  Марфе  Тимофеевне.   Марья   Дмитриевна   с
неудовольствием посмотрела ему вслед и подумала: "Экой  тюлень,  мужик!  Ну,
теперь я понимаю, почему его жена не могла остаться ему верной".
     Марфа Тимофеевна сидела у себя в комнате, окруженная своим  штатом.  Он
состоял из пяти существ, почти одинаково близких ее сердцу: из  толстозобого
ученого снегиря, которого она полюбила за то, что  он  перестал  свистать  и
таскать воду, маленькой, очень пугливой и смирной собачонки Роски, сердитого
кота Матроса, черномазой вертлявой девочки лет девяти, с огромными глазами и
вострым носиком, которую звали Шурочкой, и пожилой  женщины  лет  пятидесяти
пяти, в белом чепце и коричневой кургузой кацавейке  на  темном  платье,  по
имени Настасьи Карповны Огарковой. Шурочка была мещаночка,  круглая  сирота.
Марфа Тимофеевна взяла ее к себе из жалости, как  и  Роску:  и  собачонку  и
девочку она нашла на улице; обе были худы и  голодны,  обеих  мочил  осенний
дождь; за Роской никто не погнался, а  Шурочку  даже  охотно  уступил  Марфе
Тимофеевне ее дядя, пьяный башмачник, который сам недоедал и  племянницу  не
кормил, а колотил по голове колодкой. С Настасьей Карповной Марфа Тимофеевна
свела знакомство на богомолье, в монастыре; сама подошла к ней в церкви (она
понравилась Марфе  Тимофеевне  за  то,  что,  по  ее  словам,  очень  вкусно
молилась), сама с ней заговорила и пригласила ее к себе на чашку чаю. С того
дня она уже не расставалась с ней. Настасья  Карповна  была  женщина  самого
веселого и кроткого нрава, вдова,  бездетная,  из  бедных  дворянок;  голову
имела круглую, седую, мягкие белые руки, мягкое  лицо  с  крупными,  добрыми
чертами и несколько смешным, вздернутым носом; она благоговела перед  Марфой
Тимофеевной, и та ее очень любила, хотя подтрунивала над ее нежным  сердцем:
она чувствовала слабость ко всем молодым  людям  и  невольно  краснела,  как
девочка, от самой невинной  шутки.  Весь  ее  капиталец  состоял  из  тысячи
двухсот рублей ассигнациями; она жила на счет Марфы Тимофеевны, но на ровной
с ней ноге; Марфа Тимофеевна не вынесла бы подобострастья.
     - А! Федя! - начала она, как только увидала его. - Вчера вечером ты  не
видел моей семьи: полюбуйся. Мы все к  чаю  собрались;  это  у  нас  второй,
праздничный чай. Всех поласкать можешь; только  Шурочка  не  дастся,  а  кот
оцарапает. Ты сегодня едешь?
     - Сегодня. - Лаврецкий присел на низкое  стульце.  -  Я  уже  с  Марьей
Дмитриевной простился. Я и Лизавету Михайловну видел.
     - Зови ее Лизой, отец мой, что за Михайловна  она  для  тебя?  Да  сиди
смирно, а то ты Шурочкин стул сломаешь.
     - Она к обедне шла, - продолжал Лаврецкий. - Разве она богомольна?
     - Да, Федя, очень. Больше нас с тобою, Федя.
     -  А  вы  разве  не  богомольны?  -  заметила,  пришепетывая,  Настасья
Карповна. - И сегодня к ранней обедне не пошли, а к поздней пойдете.
     - Ан нет, - ты одна пойдешь: обленилась я, мать моя, - возразила  Марфа
Тимофеевна, -


1 |  2 |  3 |  4 |  5 |  6 |  7 |  8 |  9 |  10 |  11 |  12 |  13 |  14 |  15 |  16 |  17 |  18 |  19 |  20 |  21 |  22 |  23 |  24 |  25 |  26 |  27 |  28 |  29 |  30 |