За жизнь писатель пережил многое – широкое признание и несправедливую критику, несчастную любовь и жизнь на чужбине. Был знаком со многими известными людьми современности. Часто думал о будущем своей Родины. И всегда – любил и восхищался русской природой. Всё это несомненно находило своё отражение в его творчестве.

 » Главная страница   » Фотогалерея   » Видеоматериалы
  :::: Романы ::::

» Дворянское гнездо
» Отцы и дети
» Дым
» Рудин
» Новь

  :::: Рассказы и повести ::::

» Первая любовь
» Записки охотника
» Муму
» Несчастная
» Вешние воды
» Ася
» Дневник лишнего человека
» Степной король Лир

  :::: Пьесы ::::

» Месяц в деревне
» Холостяк

  :::: Стихи ::::

» Все стихи Ивана Тургенева



Памятник И. С.Тургеневу на Манежной площади в Москве


Усадьба Тургенева в Спасское-Лутовиново


И.С.Тургенев



Дворянское гнездо


Прекрасным весенним днем, а вернее – практически вечером предстаёт перед нами «дворянское гнездо». И не происходит в романе бурных потрясений или глубоко трагических событий, но мастерство писателя как раз и заключается в том, что на фоне казалось бы идиллической жизни дворянства, Иван Сергеевич Тургенев сумел показать закат жизни этого сословия. Герою любят, переживают. Но они мало приспособлены к жизни, не умеют найти смысла своего существования.

Роман о душевно светлых людях, чьё время уже практически прошло. На сердце остаётся грусть и…сожаление.

выигрывала  от  близости
Беленицыной. Та беспрестанно двигалась  на  стуле,  поводила  своими  узкими
плечиками, смеялась  изнеженным  смехом  и  то  щурилась,  то  вдруг  широко
раскрывала глаза. Лиза сидела смирно, глядела прямо  и  вовсе  не  смеялась.
Хозяйка  села  играть  в  карты  с   Марфой   Тимофеевной,   Беленицыным   и
Гедеоновским, который играл очень медленно,  беспрестанно  ошибался,  моргал
глазами и утирал лицо платком. Паншин принял меланхолический вид,  выражался
кратко, многозначительно и печально,  -  ни  дать  ни  взять  невыказавшийся
художник, - но,  несмотря  на  просьбы  Беленицыной,  которая  очень  с  ним
кокетничала, не соглашался спеть свой романс: Лаврецкий его  стеснял.  Федор
Иваныч тоже говорил мало, особенное выражение его лица  поразило  Лизу,  как
только он вошел в комнату: она тотчас почувствовала, что он  имеет  сообщить
ей что-то, но, сама  не  зная  почему,  боялась  расспросить  его.  Наконец,
переходя в залу наливать чай, она невольно поворотила голову в его  сторону.
Он тотчас пошел вслед за ней.
     - Что с вами? - промолвила она, ставя чайник на самовар.
     - А разве вы что заметили? - проговорил он.
     - Вы сегодня не такой, каким я вас видела до сих пар.
     Лаврецкий наклонился над столом.
     - Я хотел, -  начал  он,  -  передать  вам  одно  известие,  но  теперь
невозможно. Впрочем, прочтите вот, что отмечено карандашом в этом фельетоне,
- прибавил он, подавая ей нумер взятого с собою журнала. - Прошу хранить это
в тайне, я зайду завтра утром.
     Лиза изумилась... Паншин показался на пороге двери: она положила журнал
к себе в карман.
     - Читали вы "Обермана", Лизавета Михайловна?  -  задумчиво  спросил  ее
Паншин.
     Лиза отвечала ему вскользь и пошла из залы наверх. Лаврецкий вернулся в
гостиную и приблизился к игорному столу. Марфа Тимофеевна,  распустив  ленты
чепца и покраснев, начала ему жаловаться на своего  партнера  Гедеоновского,
который, по ее словам, ступить не умел.
     - Видно, в карты играть, - говорила она, - не то, что выдумки сочинять.
     Тот продолжал моргать глазами и утираться. Лиза  пришла  в  гостиную  и
села в угол; Лаврецкий посмотрел на нее, она на него посмотрела  -  и  обоим
стало почти жутко. Он прочел недоумение и какой-то тайный упрек на ее  лице.
Поговорить с нею, как бы ему хотелось, он не мог; оставаться в одной комнате
с нею, гостем в числе  других  гостей,  -  было  тяжело:  он  решился  уйти.
Прощаясь с нею, он успел повторить,  что  придет  завтра,  и  прибавил,  что
надеется на ее дружбу.
     - Приходите, - отвечала она с тем же недоумением на лице.
     Паншин  оживился  по  уходе  Лаврецкого;   он   начал   давать   советы
Гедеоновскому, насмешливо любезничал с Беленицыной  и,  наконец,  спел  свой
романс. Но с Лизой он говорил и глядел на  нее  по-прежнему:  значительно  и
немного печально.
     А Лаврецкий опять не  спал  всю  ночь.  Ему  не  было  грустно,  он  не
волновался, он затих весь;  но  он  не  мог  спать.  Он  даже  не  вспоминал
прошедшего времени; он просто глядел в свою жизнь; сердце его билось  тяжело
и ровно, часы летели, он и не думал о сне. По временам  только  всплывала  у
него  в  голове  мысль:  "Да  это  неправда,  это  все  вздор",   -   и   он
останавливался, поникал головою и снова принимался глядеть в свою жизнь.
 
XXIX  

  
     Марья Дмитриевна не слишком ласково приняла Лаврецкого, когда он явился
к ней на следующий день. "Вишь, повадился", - подумала она.  Он  ей  сам  по
себе не очень нравился, да и Паншин, под влиянием которого  она  находилась,
весьма коварно и небрежно похвалил его накануне. Так как она не считала  его
гостем и не полагала нужным занимать родственника, почти домашнего человека,
то и получаса не прошло, как он уже шел с Лизой в саду по аллее.  Леночка  и
Шурочка бегали в нескольких шагах от них по цветнику.
     Лиза была спокойна по обыкновению, но более обыкновенного  бледна.  Она
достала из кармана и протянула Лаврецкому мелко сложенный лист журнала.
     - Это ужасно! - промолвила она. Лаврецкий ничего не отвечал.
     - Да, может быть, это еще и неправда, - прибавила Лиза.
     - Оттого-то я и просил вас не говорить об этом никому.
     Лиза прошлась немного.
     - Скажите, - начала она, - вы не огорчены? нисколько?
     - Я сам не знаю, что я чувствую, - отвечал Лаврецкий.
     - Но ведь вы ее любили прежде?
     - Любил.
     - Очень?
     - Очень.
     - И не огорчены ее смертью?
     - Она не теперь для меня умерла.
     - Это грешно,  что  вы  говорите...  Не  сердитесь  на  меня.  Вы  меня
называете своим другом: друг все может говорить. Мне, право, даже страшно...
Вчера у вас такое нехорошее было лицо... Помните, недавно, как вы жаловались
на нее? - а ее уже тогда, может быть, на свете не было. Это  страшно.  Точно
это вам в наказание послано.
     Лаврецкий горько усмехнулся.
     - Вы думаете?.. - По крайней мере я теперь свободен.
     Лиза слегка вздрогнула.
     - Полноте, не говорите так. На что вам ваша свобода?  Вам  не  об  этом
теперь надо думать, а о прощении...
     - Я давно ее простил, - перебил Лаврецкий и махнул рукой.
     - Нет, не то, - возразила Лиза и покраснела. - Вы не так  меня  поняли.
Вы должны позаботиться о том, чтобы вас простили...
     - Кому меня прощать?
     - Кому? Богу. Кто же может нас простить, кроме бога?
     Лаврецкий схватил ее за руку.
     - Ах, Лизавета Михайловна,  поверьте,  -  воскликнул  он,  -  я  и  так
довольно был наказан. Я уже все искупил, поверьте.
     - Это вы не можете знать, - проговорила Лиза вполголоса. - Вы забыли, -
еще недавно, вот когда вы со мной говорили, вы не хотели ее прощать.
     Оба молча прошлись по аллее.
     - А что же ваша дочь? - спросила вдруг Лиза и остановилась.
     Лаврецкий встрепенулся.
     - О, не беспокойтесь! Я уже послал письма во все места. Будущность моей
дочери, как вы ее... как вы говорите... обеспечена. Не беспокойтесь.
     Лиза печально улыбнулась.
     - Но вы правы, - продолжал Лаврецкий, - что мне делать с моей свободой?
На что мне она?
     - Когда вы получили этот журнал? - промолвила Лиза, не отвечая  на  его
вопрос.
     - На другой день после вашего посещения.
     - И неужели... неужели вы даже не заплакали?
     - Нет. Я  был  поражен;  но  откуда  было  взяться  слезам?  Плакать  о
прошедшем - да ведь оно у меня все выжжено!.. Самый проступок ее не разрушил
мое счастие, а доказал мне только, что его вовсе никогда не бывало. О чем же
тут было плакать? Впрочем, кто знает? Я, может быть, был бы  более  огорчен,
если б я получил это известие двумя неделями раньше...
     - Двумя неделями? - возразила Лиза. - Да что ж такое  случилось  в  эти
две недели?
     Лаврецкий ничего не отвечал, а Лиза вдруг покраснела еще пуще прежнего.
     - Да, да, вы угадали, - подхватил внезапно Лаврецкий, - в течение  этих
двух недель я узнал, что значит чистая женская душа,  и  мое  прошедшее  еще
больше от меня отодвинулось.
     Лиза смутилась и тихонько пошла в цветник к Леночке и Шурочке.
     - А я доволен тем, что показал вам этот журнал,  -  говорил  Лаврецкий,
идя за нею следом, - я уже привык ничего не скрывать от вас и надеюсь, что и
вы отплатите мне таким же доверием.
     - Вы думаете? - промолвила Лиза и остановилась. - В таком случае  я  бы
должна была... Да нет! Это невозможно.
     - Что такое? Говорите, говорите.
     - Право, мне кажется, я не должна... А впрочем, - прибавила  Лиза  и  с
улыбкой оборотилась к Лаврецкому, - что за откровенность  вполовину?  Знаете
ли? я получила сегодня письмо.
     - От Паншина?
     - Да, от него... Почему вы знаете?
     - Он просит вашей руки?
     - Да, - произнесла Лиза и прямо  и  серьезно  посмотрела  Лаврецкому  в
глаза.
     Лаврецкий, в свою очередь, серьезно посмотрел на Лизу.
     - Ну, и что же вы ему отвечали? - проговорил он наконец.
     - Я не знаю, что отвечать, - возразила Лиза и опустила сложенные руки.
     - Как? Ведь вы его любите?
     - Да, он мне нравится; он, кажется, хороший человек.
     - Вы то же самое и в тех же самых  выражениях  сказали  мне  четвертого
дня. Я желаю знать, любите  ли  вы  его  тем  сильным,  страстным  чувством,
которое мы привыкли называть любовью?
     - Как вы понимаете, - нет.
     - Вы в него не влюблены?
     - Нет. Да разве это нужно?
     - Как?
     - Маменьке он нравится, - продолжала Лиза, - он добрый; я ничего против
него не имею.
     - Однако вы колеблетесь?
     - Да... и, может быть, - вы, ваши слова тому причиной. Помните, что  вы
третьего дня говорили? Но это слабость...
     - О дитя мое! - воскликнул вдруг Лаврецкий, и голос его задрожал, -  не
мудрствуйте лукаво, не называйте слабостью крик вашего  сердца,  которое  не
хочет отдаться без любви. Не берите на себя такой  страшной  ответственности
перед тем человеком, которого вы не любите и которому хотите принадлежать...
     - Я слушаюсь, я ничего не беру на себя, - произнесла было Лиза...
     - Слушайтесь вашего сердца; оно одно вам скажет правду,  -  перебил  ее
Лаврецкий... - Опыт, рассудок - все это прах и суета! Не  отнимайте  у  себя
лучшего, единственного счастья на земле.
     - Вы ли это говорите, Федор Иваныч? Вы сами женились по любви - и  были
ли вы счастливы? Лаврецкий всплеснул руками.
     - Ах, не говорите обо мне! Вы  и  понять  не  можете  всего  того,  что
молодой, неискушенный,  безобразно  воспитанный  мальчик  может  принять  за
любовь!.. Да и, наконец, к чему клеветать на себя? Я сейчас вам говорил, что
я не знал счастья... нет! я был счастлив!
     - Мне кажется, Федор Иваныч, - произнесла, понизив голос,  Лиза  (когда
она не соглашалась с своим собеседником, она всегда понижала  голос;  притом
она чувствовала большое волнение), - счастье на земле зависит не от нас...
     - От нас, от нас, поверьте  мне  (он  схватил  ее  за  обе  руки;  Лиза
побледнела и почти с испугом, но внимательно глядела на него), лишь бы мы не
портили  сами  своей  жизни.  Для  иных  людей  брак  по  любви  может  быть
несчастьем; но не для вас, с вашим спокойным нравом, с  вашей  ясной  душой!
Умоляю вас, не выходите замуж без любви, по чувству  долга,  отреченья,  что
ли... Это то же безверие, тот же расчет - и еще худший.  Поверьте  мне  -  я
имею право это говорить: я дорого заплатил за это право. И если ваш бог...
     В это мгновенье Лаврецкий заметил, что Леночка и Шурочка  стояли  подле
Лизы и с немым изумленьем уставились  на  него.  Он  выпустил  Лизины  руки,
торопливо проговорил: "Извините меня, пожалуйста", - и направился к дому.
     - Об одном только прошу я вас, - промолвил он, возвращаясь к Лизе, - не
решайтесь тотчас, подождите, подумайте о том, что я вам сказал. Если б  даже
вы не поверили мне, если б вы решились на брак  по  рассудку  -  и  в  таком
случае не за господина Паншина вам выходить: он не может быть вашим мужем...
Не правда ли, вы обещаетесь мне не спешить?
     Лиза хотела ответить Лаврецкому - и ни слова не вымолвила,  не  оттого,
что она решилась "спешить"; но оттого,  что  сердце  у  ней  слишком  сильно
билось и чувство, похожее на страх, захватило дыхание.
  
XXX  

  
     Уходя от  Калитиных,  Лаврецкий  встретился  с  Паншиным;  они  холодно
поклонились друг другу. Лаврецкий пришел к себе на квартиру  и  заперся.  Он
испытывал ощущения, едва ли когда-нибудь им. испытанные. Давно ли  находился
он в состоянии "мирного  оцепенения"?  давно  ли  чувствовал  себя,  как  он
выражался, на самом дне реки? Что же изменило его положение? что вынесло его
наружу,  на  поверхность?  самая  обыкновенная,  неизбежная,   хотя   всегда
неожиданная случайность: смерть? Да; но он не столько думал о смерти жены, о
своей свободе, сколько о том, какой ответ даст Паншину Лиза? Он  чувствовал,
что в течение трех последних дней он стал глядеть на нее другими глазами; он
вспоминал, как, возвращаясь домой и думая о ней  в  тиши  ночи,  он  говорил
самому себе: "Если бы!.." Это "если  бы",  отнесенное  им  к  прошедшему,  к
невозможному, сбылось, хоть, и не так,  как  он  полагал,  -  но  одной  его
свободы было мало. "Она послушается матери, - думал  он,  -  она  выйдет  за
Паншина; но если даже она ему откажет - не все ли равно для  меня?"  Проходя
перед зеркалом, он мельком взглянул на свое лицо и пожал плечами.
     День пронесся быстро  в  этих  размышлениях;  настал  вечер.  Лаврецкий
отправился  к  Калитиным.  Он  шел  поспешно,  но  к  дому  их   приблизился
замедленными шагами. Перед крыльцом стояли дрожки Паншина.  "Ну,  -  подумал
Лаврецкий, - не буду эгоистом", и вошел в дом. В доме он никого не встретил,
и в гостиной было тихо; он отворил дверь и увидел Марью Дмитриевну, игравшую
в пикет с Паншиным. Паншин молча ему поклонился, а хозяйка дома воскликнула:
"Вот неожиданно!" - и слегка нахмурила брови. Лаврецкий подсел к ней и  стал
глядеть ей в карты.
     - Вы разве умеете в пикет?  -  спросила  она  его  с  какой-то  скрытой
досадой и тут же объявила, что разнеслась.
     Паншин счел девяносто и начал учтиво и спокойно брать взятки, с строгим
и достойным выражением на лице. Так должны играть дипломаты; вероятно, так и
он играл в Петербурге с  каким-нибудь  сильным  сановником,  которому  желал
внушить выгодное мнение о своей солидности и зрелости. "Сто один,  сто  два,
черви, сто три", - мерно раздавался его голос, и Лаврецкий  не  мог  понять,
чем он звучал: укоризной или самодовольствием.
     - Можно видеть Марфу Тимофеевну? - спросил он, замечая,  что  Паншин  с
еще большим достоинством принимался тасовать карты. Художника в нем  уже  не
замечалось и тени.
     - Я думаю, можно. Она у себя, наверху, - отвечала Марья  Дмитриевна,  -
осведомьтесь.
     Лаврецкий отправился наверх. И Марфу Тимофеевну он застал  за  картами:
она играла в дурачки с Настасьей Карповной. Роска залаяла на  него;  но  обе
старушки приветливо его приняли, особенно Марфа Тимофеевна казалась в духе.
     - А! Федя! Милости просим, - промолвила она, - садись, мой  батюшка.  А
мы сейчас доиграем. Хочешь варенья? Шурочка, достань ему банку с  клубникой.
Не хочешь? Ну, так сиди так; а курить - не кури: не могу я  табачища  вашего
терпеть, да и Матрос от него чихает.
     Лаврецкий поспешил объявить, что вовсе не желает курить.
     - Был ты внизу? - продолжала старушка, - кого там видел? Паншин все там
торчит? А Лизу видел? Нет? Она сюда хотела прийти... Да вот и она; легка  на
помине.
     Лиза вошла в комнату и, увидев Лаврецкого, покраснела.
     - Я к вам на минутку, Марфа Тимофеевна, - начала было она...
     - Зачем на минутку? - возразила старушка. - Что  это  вы  все,  молодые
девки, за непоседы за такие? Ты видишь, у меня гость: покалякай с ним, займи
его.
     Лиза  присела  на  край  стула,  подняла  глаза  на  Лаврецкого   -   и
почувствовала, что ей нельзя было  не  дать  ему  знать,  чем  кончилось  ее
свидание с Паншиным. Но как это сделать? Ей и стыдно было и  неловко.  Давно
ли она познакомилась с ним, с этим человеком,  который  и  в  церковь  редко
ходит и так равнодушно переносит кончину жены, - и вот уже она сообщает  ему
свои тайны... Правда, он принимает в ней  участие;  она  сама  верит  ему  и
чувствует к нему влеченье; но все-таки ей стыдно стало, точно чужой вошел  в
ее девическую, чистую комнату.
     Марфа Тимофеевна пришла ей на помощь.
     - Ведь если ты его занимать не будешь, - заговорила она, - кто  ж  его,
бедненького, займет? Я для него слишком стара, он для меня слишком  умен,  а
для Настасьи Карповны он слишком стар: ей все молоденьких подавай.
     - Чем же я могу запять Федора Иваныча? - промолвила  Лиза.  -  Если  он
хочет, я  лучше  ему  что-нибудь  на  фортепьяно  сыграю,  -  прибавила  она
нерешительно.
     - И прекрасно; ты у  меня  умница,  -  возразила  Марфа  Тимофеевна.  -
Ступайте, мои милые, вниз;  когда  кончите,  приходите;  а  я  вот  в  дурах
осталась, мне обидно, я отыграться хочу.
     Лиза встала.  Лаврецкий  пошел  за  ней.  Спускаясь  с  лестницы,  Лиза
остановилась.
     - Правду  говорят,  -  начала  она,  -  что  сердце  людское  исполнено
противоречий. Ваш пример должен был испугать меня, сделать меня недоверчивой
к бракам по любви, а я...
     - Вы отказали ему? - перебил Лаврецкий.
     Нет; но и не согласилась. Я ему все сказала: все, что я чувствовала,  и
попросила его подождать. Довольны вы? - прибавила она с быстрой  улыбкой  и,
слегка трогая перила рукою, сбежала с лестницы.
     - Что мне сыграть вам? - спросила она, поднимая крышку фортепьяно.
     - Что хотите, - отвечал Лаврецкий и сел так, что мог смотреть на нее.
     Лиза начала играть и долго не  отводила  глаз  от  своих  пальцев.  Она
взглянула, наконец, на Лаврецкого,  и  остановилась:  так  чудно  и  странно
показалось ей его лицо.
     - Что с вами? - спросила она.
     - Ничего, - возразил он, - мне очень хорошо; я рад за вас,  я  рад  вас
видеть; продолжайте.
     - Мне кажется, - говорила Лиза несколько мгновений спустя, - если бы он
точно меня  любил,  он  бы  не  написал  этого  письма;  он  должен  был  бы
чувствовать, что я не могу отвечать ему теперь.
     - Это не важно, - промолвил Лаврецкий,  -  важно  то,  что  вы  его  не
любите.
     - Перестаньте, что это за разговор! Мне  все  мерещится  ваша  покойная
жена, и вы мне страшны.
     - Не правда ли, Вольдемар, как мило играет моя Лизет? - говорила  в  то
же время Марья Дмитриевна Паншину.
     - Да, - отвечал Паншин, - очень мило.
     Марья Дмитриевна с нежностью посмотрела на молодого своего партнера; но
тот принял еще  более  важный  и  озабоченный  вид  и  объявил  четырнадцать
королей.
 
XXXI 

 
     Лаврецкий не был молодым человеком; он не мог долго обманываться насчет
чувства, внушенного ему Лизой; он окончательно в тот же день убедился в том,
что полюбил ее. Не много радости принесло ему  это  убеждение.  "Неужели,  -
подумал он, - мне в тридцать пять  лет  нечего  другого  делать,  как  опять
отдать свою душу в руки женщины? Но Лиза не чета той: она бы не  потребовала
от меня постыдных жертв; она не отвлекла бы меня от  моих  занятий;  она  бы
сама воодушевила меня на честный, строгий труд, и мы пошли бы оба  вперед  к
прекрасной цели. Да, - кончил он свои размышления, - все это хорошо, но худо
то, что она вовсе не захочет пойти со мной. Недаром она сказала мне,  что  я
ей страшен. Зато и Паншина она не любит... Слабое утешение!"
     Лаврецкий поехал в Васильевское; но и четырех дней там не выжил, -  так
ему показалось скучно. Его томило также ожидание: известие,  сообщенное  г-м
Жюлем, требовало подтверждения, а он не получал никаких писем. Он вернулся в
город и просидел вечер у Калитиных.  Ему  легко  было  заметить,  что  Марья
Дмитриевна  была  против  него  восстановлена;  но  ему  удалось   несколько
умилостивить ее, проиграв ей рублей пятнадцать в пикет, и  он  провел  около
получаса почти наедине с Лизой, несмотря на то, что  мать  ей  еще  накануне
советовала не быть слишком фамильярной  с  человеком  "qui  a  un  si  grand
ridicule" {"с которым случилась такая нелепость" (франц.).}. Он нашел в  ней
перемену: она стала как будто задумчивее, попеняла ему за его  отсутствие  и
спросила его: не пойдет ли он на другой день к обедне? (На другой день  было
воскресенье.)
     - Ступайте, - сказала она прежде, чем он успел ответить,  -  мы  вместе
помолимся за упокой ее души. - Потом она прибавила, что  не  знает,  как  ей
быть, не знает, имеет  ли  она  право  заставлять  Паншина  долее  ждать  ее
решения.
     - Почему же? - спросил Лаврецкин.
     - Потому, - сказала она, - что я уже теперь начинаю подозревать,  какое
будет это решение.
     Она  объявила,  что  голова  у  ней  болит,  и  ушла  к  себе   наверх,
нерешительно протянув Лаврецкому кончики пальцев.
     На другой день Лаврецкий отправился к обедне. Лиза уже была  в  церкви,
когда он пришел. Она заметила его, хотя не обернулась к  нему.  Она  усердно
молилась: тихо светились ее глаза, тихо склонялась и поднималась ее  голова.
Он почувствовал, что она молилась и за него, - и чудное  умиление  наполнило
его душу. Ему было и хорошо и немного совестно. Чинно стоявший народ, родные
лица, согласное пение, запах ладану,  длинные  косые  лучи  от  окон,  самая
темнота стен и сводов - все говорило его сердцу. Давно не был он  в  церкви,
давно не обращался к богу; он и теперь не произнес никаких молитвенных слов,
- он без слов даже не молился, - но хотя на мгновенье если не телом, то всем
помыслом своим повергнулся ниц и приник смиренно к земле.  Вспомнилось  ему,
как в детстве он всякий раз в церкви до тех пор молился, пока  не  ощущал  у
себя на лбу как бы чьего-то свежего  прикосновения;  это,  думал  он  тогда,
ангел-хранитель принимает меня, кладет на меня печать избрания. Он  взглянул
на Лизу... "Ты меня сюда привела, - подумал он, - коснись же  меня,  коснись
моей души". Она все так же тихо молилась; лицо ее показалось ему  радостным,
и он умилился вновь, он попросил другой душе - покоя, своей - прощенья...
     Они встретились на паперти; она приветствовала его с веселой и ласковой
важностью. Солнце ярко освещало молодую траву на  церковном  дворе,  пестрые
платья и платки женщин; колокола соседних церквей гудели в  вышине;  воробьи
чирикали по заборам. Лаврецкий стоял с непокрытой головой и улыбался; легкий
ветерок вздымал его волосы и концы лент Лизиной шляпы.  Он  посадил  Лизу  и
бывшую с ней Леночку в карету, роздал  все  свои  деньги  нищим  и  тихонько
побрел домой.
 
XXXII  

  
     Настали трудные дни для  Федора  Иваныча.  Он  находился  в  постоянной
лихорадке. Каждое утро отправлялся он на  почту,  с  волненьем  распечатывал
письма, журналы - и нигде не находил ничего, что бы  могло  подтвердить  или
опровергнуть роковой слух. Иногда он сам себе становился гадок: "Что это  я,
- думал он, - жду, как ворон крови, верной вести о смерти жены!" К Калитиным
он ходил каждый день; но и там ему не становилось легче: хозяйка явно дулась
на него, принимала его из снисхождения; Паншин обращался с ним преувеличенно
вежливо; Лемм напустил на себя мизантропию и едва кланялся


1 |  2 |  3 |  4 |  5 |  6 |  7 |  8 |  9 |  10 |  11 |  12 |  13 |  14 |  15 |  16 |  17 |  18 |  19 |  20 |  21 |  22 |  23 |  24 |  25 |  26 |  27 |  28 |  29 |  30 |