За жизнь писатель пережил многое – широкое признание и несправедливую критику, несчастную любовь и жизнь на чужбине. Был знаком со многими известными людьми современности. Часто думал о будущем своей Родины. И всегда – любил и восхищался русской природой. Всё это несомненно находило своё отражение в его творчестве.

 » Главная страница   » Фотогалерея   » Видеоматериалы
  :::: Романы ::::

» Дворянское гнездо
» Отцы и дети
» Дым
» Рудин
» Новь

  :::: Рассказы и повести ::::

» Первая любовь
» Записки охотника
» Муму
» Несчастная
» Вешние воды
» Ася
» Дневник лишнего человека
» Степной король Лир

  :::: Пьесы ::::

» Месяц в деревне
» Холостяк

  :::: Стихи ::::

» Все стихи Ивана Тургенева



Памятник И. С.Тургеневу на Манежной площади в Москве


Усадьба Тургенева в Спасское-Лутовиново


И.С.Тургенев



Дворянское гнездо


Прекрасным весенним днем, а вернее – практически вечером предстаёт перед нами «дворянское гнездо». И не происходит в романе бурных потрясений или глубоко трагических событий, но мастерство писателя как раз и заключается в том, что на фоне казалось бы идиллической жизни дворянства, Иван Сергеевич Тургенев сумел показать закат жизни этого сословия. Герою любят, переживают. Но они мало приспособлены к жизни, не умеют найти смысла своего существования.

Роман о душевно светлых людях, чьё время уже практически прошло. На сердце остаётся грусть и…сожаление.

ему, - а главное:
Лиза как будто его избегала. Когда же ей случалось остаться с ним наедине, в
ней, вместо прежней доверчивости, проявлялось замешательство; она не  знала,
что сказать ему, и он сам чувствовал смущение. Лиза в несколько  дней  стала
не та, какою он ее знал: в ее движениях, голосе, в  самом  смехе  замечалась
тайная тревога, небывалая прежде неровность.  Марья  Дмитриевна,  как  истая
эгоистка, ничего не подозревала; но Марфа Тимофеевна начинала  присматривать
за своей любимицей. Лаврецкий не раз упрекнул себя в том, что  показал  Лизе
полученный им нумер журнала: он не мог не  сознаться,  что  в  его  душевном
состоянии было что-то возмутительное для чистого чувства. Он полагал  также,
что перемена в Лизе происходила от ее борьбы с самой собою, от ее  сомнений:
какой ответ дать Паншину? Однажды она  принесла  ему  книгу,  роман  Вальтер
Скотта, который она сама у него спросила.
     - Вы прочли эту книгу? - проговорил он.
     - Нет; мне теперь не до книг, - отвечала она и хотела уйти.
     - Постойте на минуту; я с вами так давно не был наедине. Вы словно меня
боитесь.
     - Да.
     - Отчего же, помилуйте?
     - Не знаю.
     Лаврецкий помолчал.
     - Скажите, - начал он, - вы еще не решились?
     - Что вы хотите сказать? - промолвила она, не поднимая глаз.
     - Вы понимаете меня...
     Лиза вдруг вспыхнула.
     - Не спрашивайте меня ни о чем, - произнесла она с живостью, - я ничего
не знаю; я сама себя не знаю...
     И она тотчас же удалилась.
     На следующий день Лаврецкий приехал к Калитиным после обеда и застал  у
них все приготовления ко  всенощной.  В  углу  столовой  на  четырехугольном
столе, покрытом  чистой  скатертью,  уже  находились  прислоненные  к  стене
небольшие образа в  золотых  окладах,  с  маленькими  тусклыми  алмазами  на
венчиках. Старый слуга, в сером фраке и башмаках,  прошел,  не  спеша  и  не
стуча каблуками, через всю комнату, поставил две  восковые  свечи  в  тонких
подсвечниках  перед  образами,  перекрестился,  поклонился  и  тихо   вышел.
Неосвещенная гостиная была пуста. Лаврецкий походил по столовой,  спросил  -
не именинница ли кто?  Ему  отвечали  шепотом,  что  нет,  а  что  всенощную
заказали по желанию Лизаветы Михайловны да Марфы Тимофеевны; что хотели было
чудотворную икону поднять, но что она уехала за тридцать верст  к  больному.
Скоро прибыл вместе с дьячками  и  священник,  человек  уже  не  молодой,  с
большой лысиной,  и  громко  кашлянул  в  передней;  дамы  тотчас  вереницей
потянулись из кабинета и подошли к нему под благословение;  Лаврецкий  молча
им поклонился; и они ему поклонились молча. Священник постоял  немного,  еще
раз откашлянулся и спросил вполголоса басом:
     - Приступать прикажете?
     - Приступите, батюшка, - возразила Марья Дмитриевна.
     Он начал облачаться; дьячок в стихаре подобострастно попросил  уголька;
запахло ладаном. Из передней вышли горничные и лакеи и остановились сплошной
кучкой перед дверями. Роска, никогда не сходившая сверху, вдруг появилась  в
столовой: ее стали выгонять - она  испугалась,  завертелась  и  села;  лакей
подхватил ее и  унес.  Всенощная  началась.  Лаврецкий  прижался  в  уголок;
ощущения  его  были  странны,  почти  грустны;  он  сам  не  мог  хорошенько
разобрать, что он чувствовал. Марья Дмитриевна стояла  впереди  всех,  перед
креслами; она крестилась изнеженно-небрежно, по-барски - то оглядывалась, то
вдруг  поднимала  взоры  кверху:  она  скучала.  Марфа  Тимофеевна  казалась
озабоченной; Настасья Карповна клала земные поклоны и  вставала  с  каким-то
скромным и мягким шумом; Лиза, как стала, так и не двигалась с  места  и  не
шевелилась; по сосредоточенному выражению ее лица можно было догадаться, что
она пристально и горячо  молилась.  Прикладываясь  ко  кресту  по  окончании
всенощной, она также  поцеловала  большую  красную  руку  священника.  Марья
Дмитриевна пригласила его откушать чаю; он снял епитрахиль, принял несколько
светский вид и вместе с дамами перешел  в  гостиную.  Начался  разговор,  не
слишком  оживленный.  Священник  выпил  четыре  чашки,  беспрестанно  отирая
платком  свою  лысину,  рассказал,  между  прочим,   что   купец   Авошников
пожертвовал семьсот рублей  на  позолоту  церковного  "кумпола",  и  сообщил
верное средство против веснушек.  Лаврецкий  подсел  было  к  Лизе,  но  она
держалась строго, почти сурово, и ни разу не  взглянула  на  него.  Она  как
будто с намерением его не замечала; какая-то холодная, важная восторженность
нашла на  нее.  Лаврецкому  почему-то  все  хотелось  улыбнуться  и  сказать
что-нибудь забавное; но на сердце у него было смущение, и он  ушел  наконец,
тайно недоумевая... Он чувствовал: что-то было в Лизе, куда он проникнуть не
мог.
     В другой раз Лаврецкий, сидя в гостиной и слушая вкрадчивые, но тяжелые
разглагольствования Гедеоновского, внезапно, сам не зная почему,  оборотился
и уловил глубокий, внимательный, вопросительный взгляд в глазах  Лизы...  Он
был устремлен на него, этот загадочный взгляд. Лаврецкий целую ночь потом  о
нем думал. Он любил не как мальчик, не к лицу ему было вздыхать и  томиться,
да и сама Лиза не такого  рода  чувство  возбуждала;  но  любовь  на  всякий
возраст имеет свои страданья, - и он испытал их вполне.
  
XXXIII  

  
     Однажды Лаврецкий, по обыкновению  своему,  сидел  у  Калитиных.  После
томительного  жаркого  дня  наступил  такой  прекрасный  вечер,  что   Марья
Дмитриевна, несмотря на свое отвращение к сквозному ветру,  велела  отворить
все окна и двери в сад и объявила, что в карты играть не станет, что в такую
погоду в карты играть грех, а должно наслаждаться природой.  Из  гостей  был
один Паншин. Настроенный  вечером  и  не  желая  петь  перед  Лаврецким,  но
чувствуя прилив художнических ощущений, он пустился в поэзию: прочел хорошо,
но слишком сознательно и с  ненужными  тонкостями,  несколько  стихотворений
Лермонтова (тогда Пушкин не успел еще опять войти в моду) - и вдруг, как  бы
устыдясь своих излияний,  начал,  по  поводу  известной  "Думы",  укорять  и
упрекать новейшее поколение; причем не упустил случая изложить,  как  бы  он
все повернул по-своему, если б власть  у  него  была  в  руках.  "Россия,  -
говорил он, - отстала от Европы; нужно подогнать ее. Уверяют, что мы молоды,
- это вздор;  да  и  притом  у  нас  изобретательности  нет;  сам  Х<омяко>в
признается в том, что мы  даже  мышеловки  не  выдумали.  Следовательно,  мы
поневоле должны заимствовать у других. Мы больны,  говорит  Лермонтов,  -  я
согласен с ним;  но  мы  больны  оттого,  что  только  наполовину  сделались
европейцами; чем мы ушиблись, тем мы и лечиться  должны  ("Le  cadastre",  -
подумал Лаврецкий). У нас, - продолжал он, - лучшие головы - les  meilleures
tetes - давно в этом убедились; все народы  в  сущности  одинаковы;  вводите
только хорошие учреждения - и дело с концом. Пожалуй, можно приноравливаться
к существующему народному быту; это наше дело, дело  людей...  (он  чуть  не
сказал: государственных) служащих; но,  в  случае  нужды,  не  беспокойтесь:
учреждения  переделают  самый  этот  быт".  Марья  Дмитриевна  с   умилением
поддакивала Паншину. "Вот какой, -  думала  она,  -  умный  человек  у  меня
беседует". Лиза молчала, прислонившись к окну; Лаврецкий молчал тоже;  Марфа
Тимофеевна, игравшая в уголке в карты с своей  приятельницей,  ворчала  себе
что-то под нос. Паншин расхаживал по комнате и говорил красиво, но с  тайным
озлобленьем: казалось, он бранил не целое поколенье, а нескольких  известных
ему людей. В саду Калитиных, в большом кусту сирени, жил соловей; его первые
вечерние звуки раздавались в промежутках красноречивой речи;  первые  звезды
зажигались на  розовом  небе  над  неподвижными  верхушками  лип.  Лаврецкий
поднялся и начал возражать  Паншину;  завязался  спор.  Лаврецкий  отстаивал
молодость и  самостоятельность  России;  отдавал  себя,  свое  поколение  на
жертву, - но заступался за новых людей, за их убеждения  и  желания;  Паншин
возражал  раздражительно  и  резко,  объявил,  что  умные  люди  должны  все
переделать, и занесся, наконец, до того,  что,  забыв  свое  камер-юнкерское
звание и чиновничью карьеру, назвал Лаврецкого отсталым консерватором,  даже
намекнул - правда, весьма отдаленно - на его ложное  положение  в  обществе.
Лаврецкий не рассердился, не возвысил голоса  (он  вспомнил,  что  Михалевич
тоже называл его отсталым  -  только  вольтериянцем)  -  и  спокойно  разбил
Паншина на всех пунктах. Он доказал ему невозможность  скачков  и  надменных
переделок с высоты чиновничьего самосознания - переделок, не оправданных  ни
знанием  родной  земли,  ни  действительной   верой   в   идеал,   хотя   бы
отрицательный; привел в пример свое собственное воспитание, требовал  прежде
всего признания народной правды и смирения перед нею -  того  смирения,  без
которого и смелость противу  лжи  невозможна;  не  отклонился,  наконец,  от
заслуженного, по его мнению, упрека в легкомысленной растрате времени и сил.
     - Все это прекрасно! - воскликнул, наконец, раздосадованный  Паншин,  -
вот вы, вернулись в Россию, - что же вы намерены делать?
     - Пахать землю, - отвечал Лаврецкий, - и стараться как можно  лучше  ее
пахать.
     - Это очень похвально, бесспорно, - возразил Паншин, - и мне сказывали,
что вы уже большие сделали успехи по этой  части;  но  согласитесь,  что  не
всякий способен на такого рода занятия.
     - Une nature poetique  {Поэтическая  натура  (франц.).},  -  заговорила
Марья Дмитриевна, - конечно, не может пахать... et puis {и потом (франц.).},
вы призваны, Владимир Николаич, делать все  en  grand  {в  крупном  масштабе
(франц.).}.
     Этого было слишком даже для Паншина: он замялся - и замял разговор.  Он
попытался перевести его на красоту звездного неба, на музыку Шуберта  -  все
как-то не клеилось; он кончил тем, что предложил Марье Дмитриевне сыграть  с
ней в пикет. "Как! в такой вечер?" -  слабо  возразила  она;  однако  велела
принести карты.
     Паншин с треском разорвал новую колоду,  а  Лиза  и  Лаврецкий,  словно
сговорившись, оба встали и поместились возле Марфы Тимофеевны. Им  сделалось
вдруг так хорошо обоим, что они даже побоялись остаться вдвоем, - и в то  же
время они почувствовали оба, что испытанное ими  в  последние  дни  смущение
исчезло и не возвратится более. Старушка потрепала  украдкой  Лаврецкого  по
щеке, лукаво прищурилась и  несколько  раз  покачала  головой,  приговаривая
шепотом: "Отделал умника, спасибо". Все затихло в комнате; слышалось  только
слабое потрескивание восковых свечей; да  иногда  стук  руки  по  столу,  да
восклицание или счет очков, да широкой волной вливалась  в  окна,  вместе  с
росистой прохладой, могучая, до дерзости звонкая, песнь соловья.
 
XXXIV  

  
     Лиза не вымолвила ни одного слова в течение  спора  между  Лаврецким  и
Паншиным, но внимательно следила за ним и вся была  на  стороне  Лаврецкого.
Политика ее занимала очень мало; но самонадеянный  тон  светского  чиновника
(он никогда еще так не высказывался) ее отталкивал; его презрение  к  России
ее оскорбило. Лизе и в голову не приходило, что она патриотка; но ей было по
душе с русскими людьми; русский склад ума ее радовал;  она,  не  чинясь,  по
целым часам беседовала с старостой материнского имения, когда он приезжал  в
город, и беседовала с ним, как с ровней, без всякого барского  снисхождения.
Лаврецкий все это чувствовал: он бы не стал  возражать  одному  Паншину;  он
говорил только для Лизы. Друг другу они ничего не  сказали,  даже  глаза  их
редко встречались; но оба они  поняли,  что  тесно  сошлись  в  этот  вечер,
поняли, что и любят и не любят одно и то же. В одном только они расходились;
но Лиза втайне надеялась  привести  его  к  богу.  Они  сидели  возле  Марфы
Тимофеевны и, казалось, следили за ее игрой; да они и действительно  за  ней
следили, - а между тем у каждого из них сердце росло в груди, и  ничего  для
них не пропадало: для них пел соловей,  и  звезды  горели,  и  деревья  тихо
шептали, убаюканные и сном, и негой лета, и теплом. Лаврецкий отдавался весь
увлекавшей  его  волне  -  и  радовался;  но  слово  не  выразит  того,  что
происходило в чистой душе девушки: оно было тайной для нее самой;  пусть  же
оно останется и для всех тайной. Никто не знает, никто не видел и не  увидит
никогда, как, призванное к жизни и расцветанию, наливается и зреет  зерно  в
лоне земли.
     Пробило десять часов. Марфа Тимофеевна  отправилась  к  себе  наверх  с
Настасьей Карповной; Лаврецкий и  Лиза  прошлись  по  комнате,  остановились
перед раскрытой дверью сада, взглянули в темную даль, потом друг на друга  -
и улыбнулись; так, кажется, взялись бы они за руки, наговорились бы  досыта.
Они вернулись к Марье Дмитриевне и к Паншину,  у  которых  пикет  затянулся.
Последний "король" кончился наконец, и хозяйка  встала,  кряхтя  и  охая,  с
обложенного  подушками  кресла;  Паншин  взял  шляпу,  поцеловал   у   Марьи
Дмитриевны руку, заметил, что иным счастливцам теперь ничто не мешает  спать
или наслаждаться ночью,  а  ему  придется  до  утра  просидеть  над  глупыми
бумагами, холодно раскланялся с Лизой (он не ожидал,  что  в  ответ  на  его
предложение она попросит подождать, - и потому дулся на нее) -  и  удалился.
Лаврецкий отправился вслед за ним. У ворот они расстались;  Паншин  разбудил
своего кучера, толкнув его концом палки в шею,  сел  на  дрожки  и  покатил.
Лаврецкому не хотелось идти домой: он вышел из города в поле. Ночь была тиха
и светла, хотя луны не было; Лаврецкий долго бродил по росистой траве; узкая
тропинка попалась ему; он пошел по ней. Она привела его к длинному забору, к
калитке; он попытался, сам не зная зачем, толкнуть ее: она слабо скрыпнула и
отворилась, словно ждала прикосновения его руки. Лаврецкий очутился в  саду,
сделал несколько шагов по липовой аллее и вдруг остановился в изумлении:  он
узнал сад Калитиных.
     Он тотчас же вошел в черное пятно тени, падавшей от  густого  орехового
куста, и долго стоял неподвижно, дивясь и пожимая плечами.
     "Это недаром", - подумал он.
     Все было тихо кругом; со стороны дома не приносилось никакого звука. Он
осторожно пошел вперед. Вот, на повороте аллеи, весь  дом  вдруг  глянул  на
него своим темным фасом; в двух только окнах наверху  мерцал  свет:  у  Лизы
горела свеча за белым занавесом, да  у  Марфы  Тимофеевны  в  спальне  перед
образом теплилась красным огоньком лампадка,  отражаясь  ровным  сиянием  на
золоте оклада; внизу дверь  на  балкон  широко  зевала,  раскрытая  настежь.
Лаврецкий сел на деревянную скамейку, подперся рукою и стал глядеть  на  эту
дверь да на окно Лизы. В городе пробило полночь;  в  доме  маленькие  часики
тонко прозвенели двенадцать; сторож дробно  поколотил  по  доске.  Лаврецкий
ничего не думал, ничего не ждал; ему приятно было  чувствовать  себя  вблизи
Лизы, сидеть в ее саду на скамейке, где и  она  сидела  не  однажды...  Свет
исчез в Лизиной комнате. "Спокойной ночи, моя милая  девушка",  -  прошептал
Лаврецкий, продолжая сидеть неподвижно и не сводя взора с потемневшего окна.
     Вдруг свет появился в одном из окон нижнего этажа, перешел в другое,  в
третье... Кто-то шел  со  свечкой  по  комнатам.  "Неужели  Лиза?  Не  может
быть!.."
     Лаврецкий  приподнялся...  Мелькнул  знакомый  облик,  и   в   гостиной
появилась Лиза. В белом платье, с  нерасплетенными  косами  по  плечам,  она
тихонько подошла к столу, нагнулась над  ним,  поставила  свечку  и  чего-то
поискала; потом, обернувшись лицом к  саду,  она  приблизилась  к  раскрытой
двери и,  вся  белая,  легкая,  стройная,  остановилась  на  пороге.  Трепет
пробежал по членам Лаврецкого.
     - Лиза! - сорвалось едва внятно с его губ.
     Она вздрогнула и начала всматриваться в темноту.
     - Лиза! - повторил Лаврецкий громче и вышел из тени аллеи.
     Лиза с испугом вытянула голову и пошатнулась назад: она узнала его.  Он
назвал ее в третий раз и протянул к ней руки.  Она  отделилась  от  двери  и
вступила в сад.
     - Вы? - проговорила она. - Вы здесь?
     - Я... я... выслушайте меня, - прошептал Лаврецкий и, схватив ее  руку,
повел ее к скамейке.
     Она шла за ним без сопротивления; ее бледное лицо,  неподвижные  глаза,
все ее движения выражали несказанное  изумление.  Лаврецкий  посадил  ее  на
скамейку и сам стал перед ней.
     - Я не думал прийти сюда, - начал он, - меня  привело...  Я...  я...  я
люблю вас, - произнес он с невольным ужасом.
     Лиза медленно взглянула на него; казалось, она только в  это  мгновение
поняла, где она и что с нею. Она хотела подняться, не могла и  закрыла  лицо
руками.
     - Лиза, - произнес Лаврецкий, - Лиза, - повторил он и  склонился  к  ее
ногам...
     Ее плечи начали слегка вздрагивать, пальцы бледных рук крепче прижались
к лицу.
     - Что с вами? - промолвил Лаврецкий и услышал тихое рыдание. Сердце его
захолонуло... Он понял, что значили эти слезы. - Неужели вы меня  любите?  -
прошептал он и коснулся ее коленей.
     - Встаньте, - послышался ее голос, - встаньте, Федор Иваныч. Что мы это
делаем с вами?
     Он встал и сел подле нее на скамейку. Она уже не плакала и  внимательно
глядела на него своими влажными глазами.
     - Мне страшно; что это мы делаем? - повторила она.
     - Я вас люблю, - проговорил он снова, - я готов отдать  вам  всю  жизнь
мою.
     Она опять вздрогнула, как будто ее что-то ужалило, и  подняла  взоры  к
небу.
     - Это все в божьей власти, - промолвила она.
     - Но вы меня любите, Лиза? Мы будем счастливы?
     Она опустила глаза; он тихо привлек ее к себе, и голова ее упала к нему
на плечо... Он отклонил немного свою голову и коснулся ее бледных губ.
 
                                   ----- 
 
     Полчаса спустя Лаврецкий стоял уже перед калиткой  сада.  Он  нашел  ее
запертою и принужден был перепрыгнуть через забор. Он  вернулся  в  город  и
пошел по заснувшим улицам. Чувство неожиданной,  великой  радости  наполняло
его душу; все сомнения в нем замерли. "Исчезни, прошедшее, темный призрак, -
думал он, - она меня любит, она будет моя".  Вдруг  ему  почудилось,  что  в
воздухе над его головою разлились какие-то дивные, торжествующие  звуки;  он
остановился: звуки загремели  еще  великолепней;  певучим,  сильным  потоком
струились они, - и в них, казалось, говорило и  пело  все  его  счастье.  Он
оглянулся: звуки неслись из двух верхних окон небольшого дома.
     - Лемм! - вскрикнул Лаврецкий  и  побежал  к  дому.  -  Лемм!  Лемм!  -
повторил он громко.
     Звуки замерли, и фигура  старика  в  шлафроке,  с  раскрытой  грудью  и
растрепанными волосами, показалась в окне.
     - Ага! - проговорил он с достоинством, - это вы?
     - Христофор Федорыч, что это за  чудная  музыка!  Ради  бога,  впустите
меня.
     Старик, ни слова не говоря, величественным движением руки кинул из окна
ключ от двери на улицу. Лаврецкий проворно вбежал наверх, вошел в комнату  и
хотел было броситься к Лемму;  но  тот  повелительно  указал  ему  на  стул,
отрывисто сказал по-русски: "Садитесь и слушить";  сам  сел  за  фортепьяно,
гордо и строго взглянул кругом и заиграл. Давно Лаврецкий не  слышал  ничего
подобного: сладкая, страстная мелодия с первого звука охватывала сердце; она
вся сияла, вся томилась вдохновением, счастьем, красотою, она росла и таяла;
она касалась всего, что есть на земле дорогого, тайного, святого; она дышала
бессмертной грустью и уходила  умирать  в  небеса.  Лаврецкий  выпрямился  и
стоял, похолоделый и бледный от восторга. Эти звуки так и  впивались  в  его
душу, только что  потрясенную  счастьем  любви;  они  сами  пылали  любовью.
."Повторите", - прошептал он, как только раздался последний  аккорд.  Старик
бросил на него орлиный взор, постучал  рукой  по  груди  и,  проговорив,  не
спеша, на родном своем языке: "Это я сделал,  ибо  я  великий  музыкант",  -
снова сыграл  свою  чудную  композицию.  В  комнате  не  было  свечей;  свет
поднявшейся  луны  косо  падал  в  окна;  звонко  трепетал  чуткий   воздух;
маленькая, бедная комнатка  казалась  святилищем,  и  высоко  и  вдохновенно
поднималась в серебристой полутьме голова старика. Лаврецкий подошел к  нему
и обнял его. Сперва Лемм не  отвечал  на  его  объятие,  даже  отклонил  его
локтем; долго, не шевелясь ни одним членом, глядел он  все  так  же  строго,
почти грубо, и только раза два промычал: "ага!" Наконец его  преобразившееся
лицо  успокоилось,  опустилось,  и  он,  в  ответ  на  горячие  поздравления
Лаврецкого, сперва улыбнулся немного, потом заплакал, слабо всхлипывая,  как
дитя.
     - Это удивительно, - сказал он, - что вы именно  теперь  пришли;  но  я
знаю, все знаю.
     - Вы все знаете? - произнес с смущением Лаврецкий.
     - Вы меня слышали, - возразил Лемм, - разве вы не  поняли,  что  я  все
знаю?
     Лаврецкий до утра не мог заснуть; он всю ночь просидел  на  постели.  И
Лиза не спала: она молилась.
 
XXXV  

  
     Читатель знает, как вырос и развивался Лаврецкий; скажем несколько слов
о воспитании Лизы. Ей минул десятый год, когда отец  ее  умер;  но  он  мало
занимался ею. Заваленный делами, постоянно  озабоченный  приращением  своего
состояния, желчный, резкий, нетерпеливый, он  не  скупясь  давал  деньги  на
учителей, гувернеров, на одежду и прочие нужды детей; но терпеть не мог, как
он выражался, нянчиться с писклятами, - да и некогда ему  было  нянчиться  с
ними: он работал, возился с делами, спал мало, изредка играл в карты,  опять
работал; он сам себя сравнивал с лошадью, запряженной в молотильную  машину.
"Скоренько жизнь моя проскочила", - промолвил он на смертном одре с  горькой
усмешкой на высохших губах. Марья Дмитриевна, в сущности,  не  много  больше
мужа занималась Лизой, хотя она  и  хвасталась  перед  Лаврецким,  что  одна
воспитала детей своих; она одевала ее, как куколку, при гостях гладила ее по
головке и называла в глаза умницей и  душкой  -  и  только:  ленивую  барыню
утомляла всякая постоянная забота. При жизни отца Лиза находилась  на  руках
гувернантки, девицы Моро из Парижа; а после его смерти поступила  в 


1 |  2 |  3 |  4 |  5 |  6 |  7 |  8 |  9 |  10 |  11 |  12 |  13 |  14 |  15 |  16 |  17 |  18 |  19 |  20 |  21 |  22 |  23 |  24 |  25 |  26 |  27 |  28 |  29 |  30 |