За жизнь писатель пережил многое – широкое признание и несправедливую критику, несчастную любовь и жизнь на чужбине. Был знаком со многими известными людьми современности. Часто думал о будущем своей Родины. И всегда – любил и восхищался русской природой. Всё это несомненно находило своё отражение в его творчестве.

 » Главная страница   » Фотогалерея   » Видеоматериалы
  :::: Романы ::::

» Дворянское гнездо
» Отцы и дети
» Дым
» Рудин
» Новь

  :::: Рассказы и повести ::::

» Первая любовь
» Записки охотника
» Муму
» Несчастная
» Вешние воды
» Ася
» Дневник лишнего человека
» Степной король Лир

  :::: Пьесы ::::

» Месяц в деревне
» Холостяк

  :::: Стихи ::::

» Все стихи Ивана Тургенева



Памятник И. С.Тургеневу на Манежной площади в Москве


Усадьба Тургенева в Спасское-Лутовиново


И.С.Тургенев



Вешние воды



деревьев. Им пришлось ждать около часу. Ожидание не
показалось  особенно тягостным  Санину;  он  расхаживал  взад  и  вперед  по
дорожке, прислушивался, как пели птицы, следил за пролетавшими "коромыслами"
и, как большая часть русских людей  в подобных случаях, старался  не думать.
Раз только на него  нашло раздумье: он наткнулся на молодую липу, сломанную,
по всем вероятиям, вчерашним шквалом. Она положительно умирала... все листья
на ней умирали. "Что это? предзнаменование?" - мелькнуло у него в голове; но
он тотчас же  засвистал, перескочил через ту самую липу, зашагал по дорожке.
Панталеоне  -  тот ворчал,  бранил  немцев,  кряхтел, потирал то  спину,  то
колени.  Он даже зевал  от волнения, что придавало презабавное выражение его
маленькому, съеденному  личику. Санин  чуть не  расхохотался, глядя на него.
Послышалось наконец  рокотание  колес по  мягкой  дороге. "Они!" - промолвил
Панталеоне и насторожился и выпрямился, не без мгновенной нервической дрожи,
которую, однако, поспешил замаскировать восклицанием: брррр! - и замечанием,
что  сегодняшнее утро  довольно свежее.  Обильная  роса  затопляла  травы  и
листья, но зной проникал уже в  самый  лес. Оба офицера скоро показались под
его   сводами;   их   сопровождал   небольшой    плотненький   человечек   с
флегматическим, почти заспанным лицом - военный доктор. Он нес в одной  руке
глиняный  кувшин  с  водою  -  на  всякий  случай;  сумка  с  хирургическими
инструментами  и  бинтами болталась на его левом плече. Видно было, что он к
подобным экскурсиям  привык донельзя;  они составляли один из источников его
доходов: каждая дуэль приносила ему восемь червонцев - по четыре с каждой из
воюющих сторон. Г-н фон Рихтер нес ящик с пистолетами, г-н фон Донгоф вертел
в руке - вероятно, для "шику" - небольшой хлыстик.
     - Панталеоне! - шепнул Санин старику, - если...  если меня убьют  - все
может  случиться,  - достаньте  из  моего  бокового  кармана бумажку - в ней
завернут  цветок -  и  отдайте  эту  бумажку  синьорине  Джемме.Слышите?  Вы
обещаетесь?
     Старик уныло взглянул на него  - и качнул  утвердительно головою...  Но
бог ведает, понял ли он, о чем просил его Санин.
     Противники и секунданты обменялись, как водится, поклонами; один доктор
даже бровью  не  повел  -  и  присел, зевая,  на  траву:  "Мне,  мол, не  до
изъявлений   рыцарской  вежливости".  Г  -  н  фон  Рихтер  предложил   г-ну
"Тшибадола"  выбрать место;  г-н  "Тшибадола"  отвечал, тупо  ворочая языком
("стенка"  в нем опять  обрушилась), что:  "Действуйте, мол, вы,  милостивый
государь; я буду наблюдать"...
     И  г-н   фон  Рихтер  начал  действовать.  Отыскал  тут   же,  в  лесу,
прехорошенькую, всю испещренную цветами, поляну; отмерил шаги, обозначил два
крайних пункта оструганными наскоро палочками, достал из ящика пистолеты  и,
присев  на  корточки, заколотил пули; словом,  трудился и хлопотал изо  всех
сил,   беспрестанно   утирая   свое   вспотевшее  лицо   белым  платочком  .
Сопровождавший его Панталеоне походил более на озябшего человека.


     /v 126

     В  течение  всех  этих  приготовлений  оба  противника  стояли поодаль,
напоминая  собою  двух  наказанных  школьников,  которые   дуются  на  своих
гувернеров .
     Настало решительное мгновенье...
     Каждый взял свой пистолет...
     Но  тут  г-н  фон  Рихтер  заметил Панталеоне,  что  ему, как  старшему
секунданту, следует, по правилам дуэли,  прежде чем  провозгласить  роковое:
"Раз!  два!  три!",   обратиться  к   противникам  с   последним  советом  и
предложением: помириться; что хотя это предложение не  имеет никогда никаких
последствий  и  вообще   не  что  иное,  как  пустая  формальность,   однако
исполнением этой формальности г-н Чиппатола отклоняет от себя некоторую долю
ответственности;   что,  правда,  подобная   аллокуция   составляет   прямую
обязанность так  называемого  "беспристрастного  свидетеля"  (unparteiischer
Zeuge) - но так как у них такового не имеется, то  он, г-н фон Рихтер,охотно
уступает  эту привилегию своему почтенному собрату. Панталеоне,который успел
уже  затушеваться за куст  так,  чтобы не видеть  вовсе  офицера  -обидчика,
сперва ничего не понял изо всей речи г-на  фон Рихтера - тем более,  что она
была  произнесена  в нос; но вдруг встрепенулся, проворно выступил вперед и,
судорожно стуча руками в  грудь, хриплым голосам  возопил на своем смешанном
наречии: "А  la-la-la... Che bestialita!  Deux  zeun'ommes  comme  ca que si
battono - perche? Che diavolo? A ndate a casa!
     - Я не согласен на примирение,- поспешно проговорил Санин.
     - И я тоже не согласен,- повторил за ним его противник.
     -  Ну   так  кричите:  раз,  два,  три!  -  обратился  фон   Рихтер   к
растерявшемуся Панталеоне.
     Тот  немедленно  опять нырнул  в куст  - и уже  оттуда прокричал,  весь
скорчившись, зажмурив глаза и отвернув голову, но во все горло:
     - Una...due... e tre!
     Первый выстрелил Санин - и не попал. Пуля его звякнула о дерево.
     Барон  Донгоф выстрелил тотчас вслед  за ним - преднамеренно в сторону,
на воздух.
     Наступило напряженное молчание... Никто не трогался с  места.Панталеоне
слабо охнул.
     - Прикажете продолжать? - проговорил Донгоф.
     - Зачем вы выстрелили на воздух? - спросил Санин.
     - Это не ваше дело.
     - Вы и во второй раз будете стрелять на воздух? - спросил опять Санин .
     - Может быть; не знаю.
     - Позвольте,  позвольте, господа...-  начал фон Рихтер,-  дуэлланты  не
имеют права говорить между собою. Это совсем не в порядке.
     - Я отказываюсь от своего выстрела,- промолвил  Санин и бросил пистолет
на землю.
     - И  я  тоже не намерен продолжать  дуэль,- воскликнул  Донгоф  и  тоже
бросил свой пистолет.- Да сверх того я теперь готов сознаться, что я  был не
прав - третьего дня.
     Он помялся на месте - и нерешительно протянул руку вперед. Санин быстро
приблизился  к нему - и пожал ее. Оба молодых человека  с улыбкой  поглядели
друг на друга - и лица у обоих покрылись краской.

     /v 127

     -  Bravi!bravi! - внезапно,  как сумасшедший, загорланил  Панталеоне и,
хлопая в  ладоши,  турманом  выбежал  из-за  куста;  а  доктор,  усевшийся в
стороне,  на  срубленном  дереве, немедленно встал, вылил воду  из кувшина и
пошел, лениво переваливаясь, к опушке леса.
     - Честь удовлетворена - и дуэль кончена! - провозгласил фон Рихтер .
     - Fuori (фора!) - по старой памяти, еще раз гаркнул Панталеоне.
     Разменявшись  поклонами с  г-ми офицерами и  садясь  в  карету,  Санин,
правда,  ощущал во всем  существе своем  если  не удовольствие, то некоторую
легкость, как после выдержанной операции; но и другое чувство зашевелилось в
нем, чувство, похожее  на стыд... Фальшью,  заранее  условленной казенщиной,
обыкновенной  офицерской, студенческой  штукой  показался  ему  поединок,  в
котором он  только что  разыграл  свою  роль.  Вспомнил  он  флегматического
доктора, вспомнил, как он улыбнулся  - то есть сморщил нос, когда увидел его
выходившего из лесу  чуть не  под руку  с бароном Донгофом.  А потом,  когда
Панталеоне выплачивал тому же доктору  следуемые  ему четыре червонца... Эх!
нехорошо что-то!
     Да; Санину было немножко  совестно и стыдно... хотя, с  другой стороны,
что  же  ему было сделать?  Не оставлять же без наказания дерзости  молодого
офицера, не уподобиться же г-ну Клюберу? Он заступился за Джемму, он защитил
ее... Оно так; а все-таки  у него  скребло  на душе, и было ему совестно,  и
даже стыдно.
     Зато Панталеоне  - просто торжествовал!  Им  внезапно  обуяла гордость.
Победоносный генерал, возвращающийся с поля выигранной им битвы, не озирался
бы с  большим самодовольствием. Поведение Санина во время поединка наполняло
его восторгом.  Он величал его героем -  и слышать не хотел его  увещаний  и
даже  просьб.  Он  сравнивал  его  с монументом из мрамора или бронзы  -  со
статуей  командора  в  "Дон-Жуане"!  Про  самого  себя  он  сознавался,  что
почувствовал  некоторое  смятение.  "Но ведь я артист,-  заметил он,- у меня
натура нервозная, а вы - сын снегов и скал гранитных".
     Санин решительно не знал, как ему унять расходившегося артиста.
     Почти  на  том  же  самом месте  дороги,  где часа  два тому назад  они
настигли  Эмиля,- он  снова выскочил из-за  дерева и  с  радостным криком на
губах,  помахивая  картузом  над  головою  и  подпрыгивая, бросился  прямо к
карете,  чуть-чуть  не  попал под  колесо  и,  не  дожидаясь,  чтобы  лошади
остановились, вскарабкался через закрытые дверцы - и так и впился в Санина.
     -  Вы живы, вы не ранены! - твердил он.- Простите меня, я не послушался
вас, я не вернулся во Франкфурт... Я не мог! Я  ждал вас здесь... Расскажите
мне, как это было! Вы... убили его?
     Санин с трудом успокоил и усадил Эмиля.
     Многоглаголиво,  с  видимым  удовольствием  сообщил  ему Панталеоне все
подробности поединка и уж, конечно, не  преминул снова упомянуть о монументе
из бронзы, о статуе  командора! Он  даже встал с своего  места и, растопырив
ноги,  для  удержания  равновесия,  скрестив  на


1 |  2 |  3 |  4 |  5 |  6 |  7 |  8 |  9 |  10 |  11 |  12 |  13 |  14 |  15 |  16 |  17 |  18 |  19 |  20 |  21 |  22 |  23 |  24 |  25 |  26 |  27 |  28 |  29 |  30 |  31 |