За жизнь писатель пережил многое – широкое признание и несправедливую критику, несчастную любовь и жизнь на чужбине. Был знаком со многими известными людьми современности. Часто думал о будущем своей Родины. И всегда – любил и восхищался русской природой. Всё это несомненно находило своё отражение в его творчестве.

 » Главная страница   » Фотогалерея   » Видеоматериалы
  :::: Романы ::::

» Дворянское гнездо
» Отцы и дети
» Дым
» Рудин
» Новь

  :::: Рассказы и повести ::::

» Первая любовь
» Записки охотника
» Муму
» Несчастная
» Вешние воды
» Ася
» Дневник лишнего человека
» Степной король Лир

  :::: Пьесы ::::

» Месяц в деревне
» Холостяк

  :::: Стихи ::::

» Все стихи Ивана Тургенева



Памятник И. С.Тургеневу на Манежной площади в Москве


Усадьба Тургенева в Спасское-Лутовиново


И.С.Тургенев



Вешние воды



что  только  там,  только наедине  с  самим  собою, ему выяснится
наконец, что с ним, что с ним такое? И действительно:  не  успел  он войти в
свою комнату,  не  успел  сесть  перед письменным столом, как, облокотясь об
этот самый  стол  обеими руками и  прижав обе ладони к  лицу,- он горестно и
глухо воскликнул: "Я ее  люблю, люблю безумно!" - и весь внутренно зарделся,
как  уголь,  с   которого  внезапно  сдули  наросший  слой  мертвого  пепла.
Мгновение... и  уже он  не в силах был  понять,  как  он  мог сидеть рядом с
нею... с нею!  -  и разговаривать с нею, и  не  чувствовать,  что он обожает
самый край ее одежды, что  он готов, как выражаются молодые люди, "умереть у
ее ног".  Последнее  свидание в саду  все решило.  Теперь, когда он  думал о
ней,- она уже не представлялась  ему с развеянными кудрями, в сиянии звезд,-
он видел ее  сидящей  на скамейке,  видел,  как  она разом сбрасывает с себя
шляпу и глядит на него так доверчиво... и трепет и жажда любви перебегали по
всем его жилам. Он вспомнил о розе, которую вот уже третий день носил у себя
в  кармане: он выхватил  ее и с  такой лихорадочной  силой прижал ее к своим
губам, что невольно поморщился от боли. Теперь уже он ни о чем не рассуждал,
ничего не соображал,  не рассчитывал и не предвидел; он  отделился  от всего
прошлого,он прыгнул вперед: с унылого берега своей одинокой, холостой  жизни
бухнулся он в тот веселый, кипучий, могучий поток - и горя ему мало, и знать
он не хочет, куда он его вынесет, и не разобьет ли он его о скалу ! Это  уже
не те  тихие  струи уландовского романса, которые недавно его баюкали... Это
сильные, неудержимые волны! Они летят и скачут вперед - *и он летит с ними.
     Он взял лист  бумаги - и без помарки, почти одним взмахом пера, написал
следующее:
     "Милая Джемма!
     Вы знаете, какой совет я  взял на  себя преподать вам, вы  знаете, чего
желает ваша матушка и о чем она меня просила,-  но чего вы не знаете и что я
обязан вам теперь сказать,- это то, что  я люблю вас, люблю со всею страстью
сердца,  полюбившего в первый раз! Этот огонь вспыхнул во мне внезапно, но с
такой  силой, что  я не  нахожу слов!!  Когда ваша матушка пришла  ко  мне и
просила  меня  - он еще только тлел во мне - а то  я, как  честный  человек,
наверное  бы отказался исполнить ее поручение ... Самое признание, которое я
вам теперь делаю, есть признание честного  человека.  Вы должны знать, с кем
имеете дело - между  нами не должно  существовать недоразумений. Вы  видите,
что  я не могу давать вам никаких  советов... Я вас люблю, люблю, люблю  - и
больше нет у меня ничего - ни в уме, ни в сердце!!
     Дм. Санин".

     /v 134

     Сложив  и запечатав эту  записку, Санин хотел было позвонить кельнера и
послать  ее  с  ним...Нет!-этак  неловко...Через  Эмиля?  Но  отправиться  в
магазин, отыскивать  его  там между другими комми - неловко тоже. Притом уже
ночь  на дворе  -  и  он, пожалуй,  уже  ушел из  магазина. Размышляя  таким
образом,  Санин, однако,  надел шляпу и вышел на улицу; повернул за угол, за
другой - и, к неописанной своей  радости, увидал перед собою Эмиля. С сумкой
под мышкой, со свертком бумаги в руке, молодой энтузиаст спешил домой.
     "Недаром  говорят,  что  у каждого  влюбленного  есть звезда",- подумал
Санин и позвал Эмиля.
     Тот обернулся и тотчас бросился к нему.
     Санин не дал ему восторгаться, вручил ему записку, объяснил ему, кому и
как ее передать... Эмиль слушал внимательно.
     - Чтобы  никто не  видел? -  спросил он, придав своему  лицу  выражение
знаменательное и таинственное: мы,дескать,понимаем,в чем вся суть!
     - Да,  мой  дружок,- проговорил  Санин и немножко  сконфузился,  однако
потрепал Эмиля по щеке...- И если ответ будет... Вы мне принесете  ответ, не
правда ли? Я буду сидеть дома.
     - Уж об этом не беспокойтесь! - весело шепнул Эмиль, побежал прочь и на
бегу еще раз кивнул ему.
     Санин вернулся домой - и,  не  зажигая  свечи, бросился на диван, занес
руки за голову и  предался тем ощущениям только что сознанной любви, которые
и описывать нечего: кто их испытал, тот знает их томление и сладость; кто их
не испытал - тому их не растолкуешь.
     Дверь растворилась - показалась голова Эмиля.
     - Принес,- сказал он шепотом,- вот он, ответ-то!
     Он показал и поднял над головою свернутую бумажку.
     Санин  вскочил с дивана  и выхватил  ее  из рук Эмиля.  Страсть  в  нем
слишком  сильно  разыгралась:  не  до скрытности  было  ему  теперь,  не  до
соблюдения  приличия  -  даже  перед  этим   мальчиком,  ее  братом.  Он  бы
посовестился его, он бы принудил себя - если б мог!
     Он подошел к окну -  и при свете уличного фонаря, стоявшего перед самым
домом, прочел следующие строки:
     "Я вас прошу, я умоляю вас - целый завтрашний  день не приходить к нам,
не показываться. Мне это нужно, непременно нужно - а там все будет решено. Я
знаю, вы мне не откажете, потому что...
     Джемма".
     Санин два раза  прочел эту записку - о, как трогательно  мил  и  красив
показался ему ее почерк! - подумал немного и,  обратившись к Эмилю, который,
желая дать понять, какой он скромный молодой человек, стоял лицом  к стене и
колупал в ней ногтем,- громко назвал его по имени.
     Эмиль тотчас подбежал к Санину.
     - Что прикажете?
     - Послушайте, дружок...
     - Monsieur Димитрий,- перебил его Эмиль жалобным голосом,- отчего вы не
говорите мне: ты?
     Санин засмеялся.
     -  Ну,   хорошо.   Послушай,   дружок  (Эмиль   слегка  подпрыгнул   от
удовольствия), - послушай: там, ты понимаешь, там  ты скажешь, что все будет
исполнено в точности (Эмиль сжал губы и важно качнул головою),- а сам... Что
ты делаешь завтра?
     - Я? Что я делаю? Что вы хотите, чтобы я делал?
     -  Если  тебе  можно, приходи ко мне поутру, пораньше,-  и мы до вечера
будем гулять по окрестностям Франкфурта... Хочешь?
     Эмиль опять подпрыгнул.

     /v 135

     - Помилуйте,  что может быть на  свете лучше?  Гулять с  вами - да  это
просто чудо! Приду непременно!
     - А если тебя не отпустят?
     - Отпустят!
     - Слушай... Не сказывай там, что я тебя звал на целый день.
     - Зачем сказывать? Да я так уйду!  Что за беда! Эмиль  крепко поцеловал
Санина  и  убежал. А  Санин  долго ходил по комнате и поздно лег  спать.  Он
предался тем же  жутким  и сладким ощущениям, тому же  радостному  замиранию
перед  новой  жизнью.  Санин  был  очень  доволен  тем,  что  возымел  мысль
пригласить  на  завтрашний день Эмиля;  он походил  лицом на сестру.  "Будет
напоминать ее",- думалось Санину.
     Но больше  всего  удивлялся он  тому: как мог он  вчера быть иначе, чем
сегодня? Ему  казалось, что он "вечно" любил Джемму -  и именно так точно ее
любил,как он любил ее сегодня.

     ХХVI

     На другой день,  в  восемь часов утра,  Эмиль,  с Тартальей на  сворке,
отъявился  к  Санину. Происходи он  от  германских родителей,  он бы не  мог
выказать  большую аккуратность.  Дома  он солгал:  сказал,  что  погуляет  с
Саниным  до завтрака,  а  потом отправится в магазин.  Пока  Санин одевался,
Эмиль  заговорил было с ним, правда, довольно  нерешительно, о Джемме, об ее
размолвке с г-м  Клюбером; но  Санин сурово промолчал ему в ответ,  а Эмиль,
показав  вид, что понимает, почему не следует слегка  касаться этого важного
пункта,  уже  не   возвращался   к  нему   -  и   только   изредка  принимал
сосредоточенное и даже строгое выражение.
     Напившись  кофе,  оба приятеля  отправились -  пешком,  разумеется,-  в
Гаузен, небольшую деревеньку, лежащую в недальнем расстоянии от Франкфурта и
окруженную лесами. Вся цепь гор Таунуса видна оттуда, как  на ладони. Погода
была прекрасная; солнце сияло и грело, но не пекло; свежий ветер бойко шумел
в  зеленых листьях; по земле,  небольшими пятнами, плавно и быстро скользили
тени  высоких  круглых облачков.  Молодые  люди  скоро выбрались из города и
бодро и весело зашагали по гладко выметенной дороге. Зашли в лес и долго там
проплутали; потом очень плотно позавтракали  в  деревенском  трактире; потом
лазали на горы, любовались видами, пускали сверху камни и хлопали  в ладоши,
глядя, как  эти камни  забавно и  странно сигают, наподобие  кроликов,  пока
проходивший  внизу,  невидимый  для  них, человек не  выбранил  их звонким и
сильным  голосом;  потом  лежали,  раскинувшись,  на   коротком  сухом  мохе
желто-фиолетового цвета;потом пили  пиво в  другом  трактире,  потом  бегали
взапуски, прыгали на пари: кто дальше? Открыли эхо и беседовали с ним, пели,
аукались, боролись, ломали сучья, украшали свои шляпы  ветками папоротника и
даже  танцевали.Тарталья,  насколько  мог  и умел,  участвовал во  всех этих
занятиях:  камней  он, правда, не бросал,  но сам  кубарем катился  за ними,
подвывал,  когда  молодые  люди  пели,  и  даже пиво  пил,  хотя  с  видимым
отвращением:  этому  искусству  его  выучил  студент,  которому  он  некогда
принадлежал. Впрочем,  Эмиля он слушался плохо  - не то, что  своего хозяина
Панталеоне, и когда Эмиль приказывал ему "говорить"  или  "чихать",-  только
хвостиком   повиливал  и 


1 |  2 |  3 |  4 |  5 |  6 |  7 |  8 |  9 |  10 |  11 |  12 |  13 |  14 |  15 |  16 |  17 |  18 |  19 |  20 |  21 |  22 |  23 |  24 |  25 |  26 |  27 |  28 |  29 |  30 |  31 |