За жизнь писатель пережил многое – широкое признание и несправедливую критику, несчастную любовь и жизнь на чужбине. Был знаком со многими известными людьми современности. Часто думал о будущем своей Родины. И всегда – любил и восхищался русской природой. Всё это несомненно находило своё отражение в его творчестве.

 » Главная страница   » Фотогалерея   » Видеоматериалы
  :::: Романы ::::

» Дворянское гнездо
» Отцы и дети
» Дым
» Рудин
» Новь

  :::: Рассказы и повести ::::

» Первая любовь
» Записки охотника
» Муму
» Несчастная
» Вешние воды
» Ася
» Дневник лишнего человека
» Степной король Лир

  :::: Пьесы ::::

» Месяц в деревне
» Холостяк

  :::: Стихи ::::

» Все стихи Ивана Тургенева



Памятник И. С.Тургеневу на Манежной площади в Москве


Усадьба Тургенева в Спасское-Лутовиново


И.С.Тургенев



Вешние воды



высовывал  язык  трубочкой.   Молодые  люди  также
беседовали между собою. В начале прогулки Санин, -как старший и потому более
рассудительный, завел было речь о том,  что такое фатум, или предопределение
судьбы,  и что значит  и  в  чем состоит  призвание  человека;  но  разговор
вскорости  принял направление  менее  серьезное.  Эмиль  стал  расспрашивать
своего друга и патрона о России, о том, как там дерутся на  дуэли, и красивы
ли  там  женщины,  и  скоро  ли можно  выучиться  русскому  языку,и  что  он
почувствовал,когда  офицер   целился  в  него?  А   Санин  в  свою   очередь
расспрашивал Эмиля об его отце, о матери,

     /v 136

     вообще  об их  семейных  делах,  всячески  стараясь не упоминать  имени
Джеммы - и думая только о ней. Собственно говоря, он даже о ней не думал - а
о завтрашнем  дне, о том таинственном  завтрашнем  дне, который принесет ему
неведомое, небывалое счастье! Точно  завеса,  тонкая, легкая  завеса  висит,
слабо  колыхаясь,  перед  его  умственным  взором,-  и  за  той  завесой  он
чувствует... чувствует  присутствие  молодого,  неподвижного,  божественного
лика с ласковой  улыбкой  на  устах  и  строго, притворно-строго  опущенными
ресницами. И этот лик мне лицо Джеммы, это лицо самого счастья! И вот настал
наконец  его час, завеса  взвилась,  открываются уста, ресницы поднимаются -
увидало  его божество - и тут уже свет, как  от солнца, и радость, и восторг
нескончаемый!!  Он думает об этом завтрашнем дне - и душа его опять радостно
замирает в млеющей тоске беспрестанно возрождающегося ожидания!
     И ничему не мешает это ожидание, эта тоска. Она сопровождает каждое его
движение и  ничему  не мешает. Не мешает она ему отлично пообедать в третьем
трактире с  Эмилем - и только изредка, как короткая молния, вспыхивает в нем
мысль, что  - если б  кто-нибудь на  свете знал??!! Не мешает ему  эта тоска
играть  после  обеда  с  Эмилем  в  чехарду.  На  привольном  зеленом  лужку
происходит эта игра... и каково  изумление, каков конфуз Санина, когда,  под
ярый  лай   Тартальи,  ловко  растопырив  ноги   и  перелетая  птицей  через
прикорнувшего Эмиля,- он внезапно видит перед собою, на самой кайме зеленого
лужка,  двух  офицеров,  в которых  он  немедленно узнает своего  вчерашнего
противника и его секунданта,  г-д  фон Донгофа и фон Рихтера! Каждый  из них
вставил по стеклышку в глаз и глядит на него и ухмыляется... Санин падает на
ноги,   отворачивается,   поспешно   надевает   сброшенное  пальто,  говорит
отрывистое  слово Эмилю,  тот  тоже  надевает  куртку  -  и  оба  немедленно
удаляются. Поздно вернулись они во Франкфурт.
     - Будут меня бранить,- говорил Санину Эмиль, прощаясь с ним,- ну да все
равно! Зато  я  такой  чудный,  чудный  день  провел!  Вернувшись к  себе  в
гостиницу.  Санин  нашел записку от Джеммы. Она  назначала ему свидание - на
следующий  день,  в  семь часов  утра, в  одном  из публичных садов, со всех
сторон окружающих Франкфурт.  Как дрогнуло его сердце! Как рад он  был тому,
что так  беспрекословно ей  повиновался!  И, боже мой, что  сулил... чего не
сулил этот небывалый,  единственный, невозможный -  и несомненный завтрашний
день!  Он впился глазами в  записку Джеммы. Длинный изящный хвостик буквы G,
первой буквы ее  имени, стоявшей  на  конце листа, напомнил  ему ее красивые
пальцы, ее  руку...  Он  подумал,  что ни  разу не прикоснулся  к этой  руке
губами...
     "Итальянки,- думал он,- вопреки молве о них, стыдливы и строги...  А уж
Джемма  и подавно! Царица... богиня... мрамор  девственный и  чистый ...  Но
придет время - и оно недалеко..."
     Был в  ту ночь во Франкфурте один счастливый человек... Он спал; но  он
мог сказать про себя словами поэта:

     Я сплю... но сердце чуткое не спит...

     Оно и билось  так легко, как бьет крылами мотылек, приникший к цветку и
облитый летним солнцем.

     ХХVИ

     В пять часов Санин проснулся, в шесть уже был одет, в половине седьмого
расхаживал по публичному саду, в виду небольшой  беседки,  о которой  Джемма
упомянула в своей записке.
     Утро было тихое, теплое,  серое. Иногда  казалось,  что вот-вот  пойдет
дождь; но протянутая рука ничего не ощущала, и только глядя на  рукав /v 138
платья, можно было заметить следы  крохотных, как  мельчайший бисер, капель;
но и те скоро прекратились.  Ветра  -  точно на свете никогда  не  бывало  .
Каждый  звук  не  летел,  а  разливался  кругом; в отдалении  чуть  сгущался
беловатый пар, в воздухе пахло резедой и цветами белых акаций. На улицах еще
не  открывались лавки, но уже показались пешеходы; изредка стучала  одинокая
карета... В саду  гулявших  не было. Садовник скоблил,  не торопясь, дорожку
лопатой, да  дряхлая старушонка  в черном  суконном плаще проковыляла  через
аллею. Ни на  одно  мгновение  не мог  Санин принять это  убогое существо за
Джемму - и, однако же, сердце в нем екнуло, и он внимательно  следил глазами
за удалявшимся черным пятном.
     Семь! прогудели часы на башне.
     Санин  остановился.  Неужели  она  не  придет? Трепет  холода  внезапно
пробежал по его членам. Тот же трепет повторится в нем мгновенье  спустя, но
уже от  другой причины.  Санин  услышал  за собою  легкие  шаги,  легкий шум
женской одежды... Он обернулся: она!
     Джемма шла  сзади  его по дорожке. На  ней  была серенькая  мантилья  и
небольшая темная шляпа. Она глянула на Санина, повернула голову в сторону  -
и, поравнявшись с ним, быстро прошла мимо.
     - Джемма,- проговорил он едва слышно.
     Она  слегка кивнула ему - и продолжала  идти вперед. Он  последовал  за
нею.
     Он дышал прерывисто. Ноги плохо его слушались. Джемма миновала беседку,
взяла  направо, миновала небольшой  плоский  бассейн, в  котором  хлопотливо
плескался воробей, и, зайдя за клумбу высоких сиреней, опустилась на скамью.
Место было уютное и закрытое.
     Санин сел возле нее.
     Прошла минута - и ни он, ни она слова не промолвили она даже не глядела
на него  -  и  он  глядел ей не в  лицо, а на сложенные руки, в  которых она
держала  маленький зонтик. Что было говорить? Что  было сказать такого, что,
по значению своему, могло бы  равняться одному их присутствию здесь, вместе,
наедине, так рано, так близко друг от друга?
     -  Вы... на меня не сердитесь? -  произнес наконец  Санин. Трудно  было
Санину сказать что-нибудь глупее этих  слов... он сам это  сознавал... Но по
крайней мере молчание было нарушено.
     - Я? - отвечала она.- За что? Нет.
     - И вы верите мне? - продолжал он.
     - Тому, что вы написали?
     - Да.
     Джемма опустила голову и ничего не промолвила. Зонтик выскользнул из ее
рук. Она поспешно поймала его, прежде чем он упал на дорожку.
     - Ах, верьте мне, верьте тому, что я писал  вам,- воскликнул Санин; вся
робость его вдруг  исчезла  -  он  заговорил  с  жаром.- Если есть  на земле
правда, святая, несомненная правда,- так  это то, что я люблю вас, люблю вас
страстно, Джемма!
     Она  бросила  не  него  косвенный, мгновенный взгляд - и  опять чуть не
уронила зонтик.
     - Верьте  мне, верьте  мне,- твердил он. Он умолял ее, протягивал к ней
руки и не смел коснуться  ее.- Что вы хотите, чтобы я сделал... чтоб убедить
вас?
     Она опять глянула на него.
     -  Скажите, monsieur Dimitri!,-  начала  она,- третьего  дня, когда  вы
пришли меня уговаривать,- вы, стало быть, еще не знали... не чувствовали...
     - Я чувствовал,- подхватил Санин,- но не знал. Я полюбил  вас с  самого
того мгновенья,  как  я вас увидел,-  но не  тотчас понял, чем вы стали  для
меня! К  тому же я услыхал, что вы обрученная невеста... Что же касается  до
поручения вашей  матушки,-  то,  во-первых, как  бы  я  мог  отказаться?  а,
во-вторых,-  я,  кажется,  так  передал вам  это  поручение,  что  вы  могли
догадаться...

     /v 139

     Послышались  тяжелые  шаги, и довольно  плотный  господин,  с саквояжем
через   плечо,  очевидно   иностранец,   выдвинулся  из-за  клумбы  -  и,  с
бесцеремонностью заезжего путешественника окинув взором сидевшую на скамейке
парочку, громко кашлянул и прошел далее.
     - Ваша матушка,- заговорил Санин, как только стук тяжелых  ног  затих,-
сказала   мне,  что   ваш  отказ   произведет   скандал   (Джемма  чуть-чуть
нахмурилась); что я отчасти сам подал повод .к неблаговидным толкам и что...
следовательно...  на  мне  -  до  некоторой  степени  -  лежала  обязанность
уговорить вас не отказывать вашему жениху, господину Клюберу...
     - Monsieur  Dimitri,- промолвила Джемма и провела  рукой по  волосам со
стороны,  обращенной к Санину,- не называйте, пожалуйста,  господина Клюбера
моим женихом. Я не буду его женой никогда. Я ему отказала.
     - Вы ему отказали? Когда?
     - Вчера.
     - Ему самому?
     - Ему самому. У нас в доме. Он приходил к нам.
     - Джемма! Стало быть, вы любите меня?
     Она обернулась к нему.
     -  Иначе... разве бы я пришла сюда? - шепнула  она, и обе ее руки упали
на скамью.
     Санин схватил эти бессильные, ладонями кверху лежавшие руки -  и прижал
их к своим глазам,  к своим  губам...  Вот когда взвилась та завеса,


1 |  2 |  3 |  4 |  5 |  6 |  7 |  8 |  9 |  10 |  11 |  12 |  13 |  14 |  15 |  16 |  17 |  18 |  19 |  20 |  21 |  22 |  23 |  24 |  25 |  26 |  27 |  28 |  29 |  30 |  31 |