За жизнь писатель пережил многое – широкое признание и несправедливую критику, несчастную любовь и жизнь на чужбине. Был знаком со многими известными людьми современности. Часто думал о будущем своей Родины. И всегда – любил и восхищался русской природой. Всё это несомненно находило своё отражение в его творчестве.

 » Главная страница   » Фотогалерея   » Видеоматериалы
  :::: Романы ::::

» Дворянское гнездо
» Отцы и дети
» Дым
» Рудин
» Новь

  :::: Рассказы и повести ::::

» Первая любовь
» Записки охотника
» Муму
» Несчастная
» Вешние воды
» Ася
» Дневник лишнего человека
» Степной король Лир

  :::: Пьесы ::::

» Месяц в деревне
» Холостяк

  :::: Стихи ::::

» Все стихи Ивана Тургенева



Памятник И. С.Тургеневу на Манежной площади в Москве


Усадьба Тургенева в Спасское-Лутовиново


И.С.Тургенев



Вешние воды



съездить на самое короткое время в Россию (он сказал эти слова  - и
сердце в  нем  болезненно сжалось, глядевшая на него Джемма поняла, что  оно
сжалось, и покраснела и задумалась)  - и что  он постарается воспользоваться
своим  пребыванием на родине, чтобы продать  имение...  во всяком случае, он
вывезет оттуда нужные деньги.
     - Я бы также  попросила  вас привезти мне оттуда  астраханские  хорошие
мерлушки  на  мантилью,-проговорила  фрау  Леноре.-  Они   там,  по  слухам,
удивительно хороши и удивительно дешевы!
     -  Непременно, с величайшим удовольствием  привезу  и вам и Джемме !  -
воскликнул Санин.
     - А мне вышитую  серебром сафьянную шапочку,-  вмешался Эмиль, выставив
голову из соседней комнаты.
     - Хорошо, привезу и тебе... и Панталеоне туфли.
     - Ну к чему это? к  чему?  - заметила фрау Леноре.- Мы говорим теперь о
серьезных  вещах.  Но вот  еще  что,-  прибавила  практическая  дама  .-  Вы
говорите:  продать имение. Но как  же  вы это сделаете?  Вы, стало  быть,  и
крестьян тоже продадите?
     Санина  точно что в бок кольнуло. Он вспомнил, что разговаривая с г-жой
Розелли  и ее дочерью о крепостном праве, которое, по его словам, возбуждало
в нем глубокое негодование, он  неоднократно заверял их, что никогда и ни за
что  своих  крестьян  продавать  не  станет,  ибо  считает подобную  продажу
безнравственным делом.
     -  Я постараюсь продать мое имение человеку, которого  я  буду  знать с
хорошей  стороны,-  произнес  он  не  без заминки,-  или,  быть может,  сами
крестьяне захотят откупиться.
     - Это лучше  всего,  - согласилась и фрау Леноре.- А то продавать живых
людеи...
     - Ваrbаri! -  проворчал Панталеоне, который, вслед за Эмилем, показался
было у дверей, тряхнул тупеем и скрылся. "Скверно!" - подумал про себя Санин
- и украдкой поглядел на  Джемму  . Она, казалось, не  слышала его последних
слов. "Ну ничего!" - подумал он опять.
     Таким манером продолжался практический разговор почти вплоть до  самого
обеда.-Фрау  Леноре совсем  укротилась  под  конец  - и называла  уже Санина
Дмитрием, ласково  грозила ему пальцем и обещала отомстить за его коварство.
Много  и подробно  расспрашивала  она об  его  родне, потому что - "это тоже
очень важно"; потребовала также, чтобы он описал

     /v 145

     ей церемонию  брака,  как он совершается по  обряду русской церкви,-  и
заранее восхищалась Джеммой в белом платье, с золотой короной на голове.
     -  Ведь она у меня красива, как королева,- промолвила она с материнской
гордостью,- да и королев таких на свете нет!
     - Другой Джеммы на свете нет! - подхватил Санин.
     - Да; оттого-то она и -  Джемма! (Известно, что  на  итальянском  языке
Джемма значит: драгоценный камень.)
     Джемма бросилась  целовать  свою мать... Казалось,  только  теперь  она
вздохнула свободно - и удручавшая ее тяжесть опала с ее души.
     А  Санин  вдруг  почувствовал себя до  того  счастливым,  такою детскою
веселостью наполнилось его сердце при мысли, что вот сбылись же, сбылись  те
грезы, которым он недавно предавался в тех  же самых  комнатах; все существо
его  до того  взыграло,  что он  немедленно  отправился  в кондитерскую;  он
пожелал непременно,  во что бы  то ни  стало,  поторговать за прилавком, как
несколько дней тому  назад... "Я, мол,  имею полное теперь  на это право!  Я
ведь теперь домашний человек!"
     И он действительно стал за прилавок и действительно поторговал, то есть
продал  двум зашедшим девочкам фунт конфект, вместо  которого он им отпустил
целых два, взявши с них только полцены.
     За обедом он официально,  как жених, сидел рядом с Джеммой. Фрау Леноре
продолжала  свои  практические  соображения.  Эмиль  то  и  дело  смеялся  и
приставал к Санину,  чтобы  тот его взял с  собой в Россию.  Было решено,что
Санин уедет через  две  недели. Один Панталеоне являл несколько угрюмый вид,
так что даже фрау Леноре ему попеняла: "А еще секундантом был!" - Панталеоне
взглянул исподлобья.
     Джемма молчала почти все время, но никогда ее лицо не было прекраснее и
светлее.  После обеда  она отозвала Санина на минуту в  сад и, остановившись
около той самой скамейки, где она третьего дня отбирала вишни, сказала ему:
     - Димитрий, не сердись на меня; но я еще раз  хочу напомнить  тебе, что
ты не должен почитать себя связанным...
     Он не дал ей договорить...
     Джемма отклонила свое лицо.
     - А насчет того, что мама упомянула - помнишь? - о различии нашей веры,
то вот!..
     Она схватила  гранатовый  крестик, висевший  у  ней  на  шее на  тонком
шнурке, сильно дернула и оборвала шнурок - и подала ему крестик.
     - Если я твоя, так и вера твоя - моя вера!
     Глаза Санина были еще влажны, когда он вместе с Джеммой вернулся в дом.
     К вечеру все пришло в обычную колею. Даже в тресетте поиграли.

     ХХХI

     Санин проснулся  очень рано на следующий  день. Он  находился на высшей
степени человеческого благополучия;  но  не это  мешало  ему спать;  вопрос,
жизненный, роковой  вопрос: каким образом он продаст  свое имение  как можно
скорее и как можно выгоднее -  тревожил его покой. В голове его скрещивались
различнейшие планы, но ничего  пока  еще не выяснилось.  Он вышел  из  дому,
чтобы  проветриться,  освежиться. С готовым проектом - не  иначе  - хотел он
предстать перед Джеммой.
     Что это за фигура,  достаточно грузная и толстоногая, впрочем, прилично
одетая,  идет перед  ним, слегка переваливаясь  и ковыляя? Где видел он этот
затылок, поросший белобрысыми  вихрами,  эту голову, как бы насаженную прямо
на плечи, эту мягкую, жирную спину, эти пухлые

     /v 146 отвислые руки? Неужели это -  Полозов, его старинный пансионский
товарищ, которого он уже вот  пять лет, как потерял  из виду? Санин  обогнал
шедшую перед  ним фигуру,  обернулся...  Широкое желтоватое лицо,  маленькие
свиные  глазки с белыми ресницами и бровями, короткий, плоский нос, крупные,
словно склеенные губы,  круглый,  безволосый подбородок -  и  это  выражение
всего лица, кислое, ленивое и  недоверчивое - да точно: это  он, это Ипполит
Полозов!
     "Уж не опять ли моя звезда действует?" - мелькнуло в мыслях Санина.
     - Полозов! Ипполит Сидорыч! Это ты?
     Фигура остановилась, подняла свои  крохотные глаза, подождала немного -
и, расклеив, наконец, свои губы, проговорила сиповатой фистулой:
     - Дмитрий Санин?
     - Он самый и есть!  - воскликнул  Санин  и  пожал одну из рук Полозова;
облеченные в тесные лайковые перчатки серо-пепельного цвета, они по-прежнему
безжизненно  висели  вдоль его  выпуклых ляжек.- Давно  ли  ты здесь? Откуда
приехал? Где остановился?
     - Я приехал  вчера  из  Висбадена,-  отвечал,  не  спеша,  Полозов,- за
покупками для жены и сегодня же возвращаюсь в Висбаден.
     - Ах, да! Ведь ты женат - и, говорят, на такой красавице!
     Полозов повел в сторону глазами.
     - Да, говорят.
     Санин засмеялся.
     - Я вижу, ты все такой же... флегматик, каким ты был в пансионе.
     - На что я буду меняться?
     - И говорят,- прибавил  Санин  с особым ударением на слово "говорят", -
что твоя жена очень богата.
     - Говорят и это.
     - А тебе самому, Ипполит Сидорыч, разве это неизвестно?
     -  Я,  брат, Дмитрий...  Павлович?  -  да, Павлович!  в женины  дела не
мешаюсь.
     - Не мешаешься? Ни в какие дела?
     Полозов опять повел глазами.
     - Ни в какие, брат. Она - сама по себе... ну и я - сам по себе.
     - Куда же ты теперь идешь? - спросил Санин.
     - Теперь я никуда не иду; стою на улице и с тобой беседую; а вот как мы
с тобой покончим, отправлюсь к себе в гостиницу и буду завтракать .
     - Меня в товарищи - хочешь?
     - То есть это ты насчет завтрака?
     - Да.
     - Сделай одолжение, есть вдвоем гораздо веселее. Ты ведь не говорун?
     - Не думаю.
     - Ну и ладно.
     Полозов  двинулся вперед,  Санин  отправился  с ним  рядом. И  думалось
Санину - губы  Полозова  опять склеились, он сопел и  переваливался молча, -
думалось  Санину: каким  образом удалось этому  чурбану подцепить красивую и
богатую жену? Сам он ни богат, ни знатен, ни умен; в пансионе слыл за вялого
и тупого мальчика, за соню и обжору - и прозвище носил "слюняя". Чудеса!
     "Но  если  жена  его  очень  богата  -  сказывают,  она  дочь какого-то
откупщика,  -  то  не купит ли она мое  имение? Хотя он и  говорит, что ни в
какие  женины дела  не входит, но ведь этому  веры дать нельзя!  Притом же и
цену я назначу сходную, выгодную цену! Отчего не попытаться? Быть может, это
все моя звезда действует... Решено! Попытаюсь!"
     Полозов привел Санина в одну  из лучших гостиниц Франкфурта, в  которой
занимал  уже,  конечно, лучший  номер.  На  столах  и  стульях  громоздились
картоны,  ящики, свертки... "Все, брат, покупки для Марьи Николаевны !" (так
звали жену Ипполита Сидорыча). Полозов опустился в кресло,

     /v 147

     простонал:   "Эка   жара!"  -   и   развязал   галстук.Потом   позвонил
обер-кельнера  и тщательно заказал ему обильнейший завтрак. "А в  час  чтобы
карета была готова! Слышите, ровно в час!"
     Обер-кельнер


1 |  2 |  3 |  4 |  5 |  6 |  7 |  8 |  9 |  10 |  11 |  12 |  13 |  14 |  15 |  16 |  17 |  18 |  19 |  20 |  21 |  22 |  23 |  24 |  25 |  26 |  27 |  28 |  29 |  30 |  31 |