За жизнь писатель пережил многое – широкое признание и несправедливую критику, несчастную любовь и жизнь на чужбине. Был знаком со многими известными людьми современности. Часто думал о будущем своей Родины. И всегда – любил и восхищался русской природой. Всё это несомненно находило своё отражение в его творчестве.

 » Главная страница   » Фотогалерея   » Видеоматериалы
  :::: Романы ::::

» Дворянское гнездо
» Отцы и дети
» Дым
» Рудин
» Новь

  :::: Рассказы и повести ::::

» Первая любовь
» Записки охотника
» Муму
» Несчастная
» Вешние воды
» Ася
» Дневник лишнего человека
» Степной король Лир

  :::: Пьесы ::::

» Месяц в деревне
» Холостяк

  :::: Стихи ::::

» Все стихи Ивана Тургенева



Памятник И. С.Тургеневу на Манежной площади в Москве


Усадьба Тургенева в Спасское-Лутовиново


И.С.Тургенев



Вешние воды



двадцать  пять  лет  тому  назад  поселился  во
Франкфурте  в  качестве  кондитера;  что  Джиованни  Баттиста  был родом  из
Виченцы, и очень хороший, хотя немного вспыльчивый и заносчивый человек, и к
тому  республиканец! При  этих словах  г-жа Розелли  указала на его портрет,
писанный  масляными красками  и висевший над диваном  . Должно полагать, что
живописец - "тоже республиканец!", как со вздохом заметила г-жа Розелли - не
вполне  умел уловлять сходство, ибо на портрете покойный Джиованни  Баттиста
являлся каким-то сумрачным и суровым бригантом - вроде  Ринальдо Ринальдини!
Сама г-жа Розелли была уроженка "старинного и прекрасного города Пармы,  где
находится такой  чудный купол,  расписанный  бессмертным  Корреджио!" Но  от
давнего  пребывания  в.Германии  она  почти  совсем онемечилась.  Потом  она
прибавила, грустно покачав головою, что у ней только и осталось, что вот эта
дочь да вот этот сын (она указала на них поочередно пальцем); что дочь зовут
Джеммой,  а сына - Эмилием; что оба они  очень  хорошие и  послушные дети  -
особенно  Эмилио...  ("Я не послушна?" -  ввернула  тут дочь;  "Ох, ты  тоже
республиканка!"  - ответила мать);  что дела, конечно, идут теперь хуже, чем
при  муже,  который  по  кондитерской  части  был  великий   мастер...  ("Un
grand'uomo!" - с суровым видом подхватил Панталеоне); но что все-таки, слава
богу, жить еще можно!


                                V

     Джемма  слушала мать - и то посмеивалась, то вздыхала, то гладила ее по
плечу, то грозила ей пальцем, то посматривала на Санина; наконец она встала,
обняла и поцеловала мать в шею  - в "душку", отчего та много смеялась и даже
пищала.  Панталеоне был  также  представлен  Санину.  Оказалось,  что он был
когда-то оперным певцом,  для баритонных партий, но уже давно прекратил свои
театральные занятия  и состоял  в  семействе  Розелли  чем-то средним  между
другом  дома  и  слугою.  Несмотря  на весьма  долговременное  пребывание  в
Германии, он немецкому языку  выучился плохо и только умел браниться на нем,
немилосердно  коверкая  даже и бранные слова.  "Феррофлукто спиччебубио!"  -
обзывал  он чуть не каждого /v 101 немца. Итальянский же  язык выговаривал в
совершенстве, ибо был  родом из  Синигальи, где слышится "lingua  toscana in
bocca  romana" .  Эмилио видимо  нежился  и  предавался  приятным  ощущениям
человека, который  только  что избегнул  опасности или выздоравливает; да  и
кроме  того по  всему можно  было заметить,  что  домашние  его баловали. Он
застенчиво поблагодарил Санина,  а  впрочем,  больше  налегал  на сироп и на
конфекты.  Санин  принужден  был  выпить  две  большие  чашки  превосходного
шоколада  и  съесть  замечательное  количество  бисквитов:  он  только   что
проглотит  один,  а Джемма  уже  подносит  ему  другой  - и  отказаться  нет
возможности! Он скоро почувствовал себя как дома: время летело с невероятной
быстротой.  Ему  пришлось много  рассказывать  - о России вообще, о  русском
климате, о русском обществе, о русском мужике и особенно о  казаках; о войне
двенадцатого  года,  о Петре Великом, о Кремле,  и  о  русских  песнях, и  о
колоколах  .  Обе дамы  имели весьма  слабое понятие о  нашей  пространной и
отдаленной родине; г-жа  Розелли, или, как  ее чаще звали, фрау Леноре, даже
повергла  Санина  в  изумление  вопросом:  существует  ли  еще   знаменитый,
построенный в прошлом  столетии,  ледяной дом в  Петербурге,  о  котором она
недавно прочла  такую любопытную  статью в одной из  книг ее покойного мужа:
"Bellezze  delle arti"?  - А в ответ на  восклицание Санина: "Неужели же  вы
полагаете, что в  России никогда не  бывает лета?!" - фрау Леноре возразила,
что она  до  сих пор так себе  представляла Россию: вечный снег, все ходят в
шубах и  все военные  - но гостеприимство чрезвычайное и все крестьяне очень
послушны! Санин постарался сообщить ей  и ее дочери  сведения  более точные.
Когда речь коснулась русской музыки, его тотчас попросили спеть какую-нибудь
русскую арию и указали на стоявшее в комнате крошечное фортепиано, с черными
клавишами  вместо  белых и белыми вместо черных. Он  повиновался без дальних
околичностей и,  аккомпанируя себе двумя  пальцами правой и  тремя (большим.
средним  и  мизинцем)  левой,  -  спел  тоненьким  носовым  тенорком  сперва
"Сарафан", потом "По улице мостовой". Дамы  похвалили его голос и музыку, но
более  восхищались  мягкостью  и  звучностью  русского языка  и  потребовали
перевода текста. Санин  исполнил  их желание, но так как  слова "Сарафана" и
особенно  "По улице  мостовой" (sur une rue  pavee une jeune fille  allait a
l'eau  -  он  так  передал  смысл  оригинала)   -  не  могли   внушить   его
слушательницам   высокое  понятие   о   русской   поэзии,   то   он   сперва
продекламировал,  потом перевел,  потом  спел  пушкинское:  "Я помню  чудное
мгновенье",  положенное  на  музыку  Глинкой,  минорные куплеты которого  он
слегка  переврал. Тут  дамы  пришли  в восторг - фрау Леноре  даже открыла в
русском  языке  удивительное  сходство  с  итальянским.  "Мгновенье"  -  "O,
vieni!",  "со   мной"  -  "siam  noi"  и  т.  п.  Даже  имена:  Пушкин  (она
выговаривала: Пуссекин) и Глинка  звучали  ей  чем-то  родным.  Санин в свою
очередь  попросил  дам  что-нибудь спеть:  они также не стали чиниться. Фрау
Леноре села за  фортепиано  и вместе  с Джеммой  спела  несколько дуэттино и
"сторнелло".  У  матери был когда-то  хороший контральт;  голос  дочери  был
несколько слаб, но приятен.


                            VI

     Но не голосом Джеммы - ею самою  любовался  Санин.  Он сидел  несколько
позади  и сбоку  и думал  про  себя,  что  никакая  пальма -  даже  в стихах
Бенедиктова, тогдашнего модного поэта,- не в состоянии

     /v 102

     соперничать  с   изящной   стройностью   ее   стана.Когда   же   она,на
чувствительных нотках, возводила кверху глаза - ему казалось, что нет такого
неба, которое не разверзлось бы  перед таким взором. Даже старик Панталеоне,
который, прислонясь плечом к притолке  двери  и уткнув  подбородок  и  рот в
просторный галстух, слушал важно, с видом знатока,- даже тот любовался лицом
прекрасной девушки  и дивился  ему -  а,  кажется,  должен  был  он  к  нему
привыкнуть!  Окончив  свои дуэттино с дочерью, фрау Леноре  заметила,  что у
Эмилио голос отличный, настоящее  серебро, но что он теперь  вступил  в  тот
возраст,  когда   голос   меняется   (он   действительно  говорил   каким-то
беспрестанно ломавшимся  басом), и что по этой причине ему запрещено петь; а
что  вот Панталеоне мог  бы, в честь гостя,  тряхнуть  стариной!  Панталеоне
тотчас принял  недовольный вид,  нахмурился, взъерошил волосы и объявил, что
он уже  давно все это бросил, хотя действительно мог в молодости постоять за
себя,-  да и  вообще  принадлежал  к  той великой эпохе, когда  существовали
настоящие, классические певцы - не чета теперешним пискунам ! -  и настоящая
школа  пения; что ему, Панталеоне  Чиппатола  из  Варезе, поднесли однажды в
Модене лавровый  венок и даже  по  этому случаю выпустили в театре несколько
белых  голубей;  что, между  прочим,  один  русский  князь Тарбусский  - "il
principe  Tarbusski",  -  с  которым он  был в  самых  дружеских отношениях,
постоянно  за ужином звал  его  в Россию, обещал ему горы золота, горы!.. но
что  он не хотел расстаться с Италией, с страною Данта - il paese del Dante!
-  Потом,  конечно,  произошли...  несчастные  обстоятельства,  он  сам  был
неосторожен...  Тут  старик  перервал  самого себя,  вздохнул  глубоко  раза
два,потупился - и снова заговорил  о  классической эпохе пения, о знаменитом
теноре Гарсиа, к которому питал благоговейное, безграничное уважение.
     "Вот  был человек!  - воскликнул он.- Никогда великий Гарсиа - "il gran
Garsia"  -  не  унижался  до  того, чтобы  петь,  как  теперешние  теноришки
-tenoracci - фальцетом: все грудью, грудью, voce di petto, si" Старик крепко
постучал маленьким засохшим  кулачком по собственному жабо!  "И какой актер!
Вулкан,signopi miei,  вулкан, un Vesuvio! Я имел честь и счастье петь вместе
с ним в  опере dell'illustrissimo maestro  Россини - в "Отелло"! Гарсиа  был
Отелло - я был Яго - и когда он произносил эту фразу...
     Тут Пантелеоне  стал в позитуру и запел дрожавшим и сиплым, но  все еще
патетическим голосом:

     L'i...ra da ver...so da ver..so il fato
     Io piu no... no... non temero

     - Театр трепетал, signori miei но и я не отставал; и я тоже за ним:

     L'i...ra da ver...so ola ver...so il fato
     Temer piu non dovro!

     И вдруг он - как молния, как тигр:

     Morro!.. ma vendicato...

     Или  вот  еще, когда  он пел...  когда  он  пел эту знаменитую арию  из
"Маtrimonio  segreto": Ргiа  сhе sрinti... Тут  он,  il  gran Garsia,, после
слов:  I cavalli  di  galoppo  -  делал  на  словах:  Sеnzа  рosа  сассеrа -
послушайте,

     /v 103

     как это  изумительно, cam'e stupendo! Тут  он делал - Старик начал было
какую-то необыкновенную фиоритуру -  и на десятой ноте  запнулся, закашлялся
и, махнув рукою,  отвернулся и пробормотал: 


1 |  2 |  3 |  4 |  5 |  6 |  7 |  8 |  9 |  10 |  11 |  12 |  13 |  14 |  15 |  16 |  17 |  18 |  19 |  20 |  21 |  22 |  23 |  24 |  25 |  26 |  27 |  28 |  29 |  30 |  31 |