За жизнь писатель пережил многое – широкое признание и несправедливую критику, несчастную любовь и жизнь на чужбине. Был знаком со многими известными людьми современности. Часто думал о будущем своей Родины. И всегда – любил и восхищался русской природой. Всё это несомненно находило своё отражение в его творчестве.

 » Главная страница   » Фотогалерея   » Видеоматериалы
  :::: Романы ::::

» Дворянское гнездо
» Отцы и дети
» Дым
» Рудин
» Новь

  :::: Рассказы и повести ::::

» Первая любовь
» Записки охотника
» Муму
» Несчастная
» Вешние воды
» Ася
» Дневник лишнего человека
» Степной король Лир

  :::: Пьесы ::::

» Месяц в деревне
» Холостяк

  :::: Стихи ::::

» Все стихи Ивана Тургенева



Памятник И. С.Тургеневу на Манежной площади в Москве


Усадьба Тургенева в Спасское-Лутовиново


И.С.Тургенев



Вешние воды



восторгом думал о Джемме,  о  жизни с нею  вдвоем,  о  счастии,
которое его ожидало  в  будущем,-  и  между  тем эта странная  женщина,  эта
госпожа  Полозова неотступно носилась... нет! не  носилась -  торчала... так
именно, с особым злорадством выразился Санин - торчала перед его глазами,- и
не мог  он  отделаться  от  ее  образа, не  мог  не  слышать ее  голоса,  не
вспоминать ее речей, не мог не ощущать даже того особенного запаха, тонкого,
свежего и пронзительного, как запах желтых лилий, которым веяло от ее одежд.
Эта барыня явно дурачит его, и так и сяк к нему подъезжает... Зачем это? что
ей надо? Неужели  же  это одна прихоть  избалованной,  богатой  и едва ли не
безнравственной женщины  ? И  этот  муж?! Что  это  за существо?  Какие  его
отношения к ней? . И к чему лезут эти вопросы в голову ему, Санину, которому
собственно

     /v 162

     нет  никакого дела ни до  г-на  Полозова,  ни до его супруги? Почему не
может он  прогнать этот неотвязный  образ даже тогда,  когда обращается всей
душою к другому,  светлому и ясному,  как  божий день? Как  смеют сквозь те,
почти божественные черты  - сквозить эти? И  они  не  только  сквозят  - они
ухмыляются  дерзостно.  Эти  серые  хищные глаза,  эти  ямочки на щеках, эти
змеевидные  косы -  да  неужели  же это  все словно прилипло к  нему,  и  он
стряхнуть, отбросить прочь все это не в силах, не может?
     Вздор! вздор! Завтра  же это  все исчезнет без следа... Но  отпустит ли
она его завтра?
     Да...  Все  эти вопросы он себе ставил,  а стало  время пододвигаться к
трем часам  - и  надел  он  черный  фрак  да,  погулявши немного  но  парку,
отправился к Полозовым.
     Он  застал  у  них   в   гостиной   секретаря   посольства  из  немцев,
длинного-длинного, белокурого, с лошадиным профилем  и пробором сзади (тогда
это было еще внове) и... о чудо! кого еще? Фон Донгофа, того самого офицера,
с которым дрался несколько дней тому назад! Он никак не ожидал встретить его
именно тут - и невольно смутился, однако раскланялся с ним.
     - Вы знакомы? - спросила  Марья  Николаевна,  от которой не ускользнуло
смущение Санина.
     - Да... я имел уже  честь,- промолвил Донгоф и, наклонившись  слегка  в
сторону Марьи Николаевны, прибавил  вполголоса, с улыбкой:- Тот самый... Ваш
соотечественник... русский...
     -  Не может быть!- воскликнула  она  также  вполголоса,  погрозила  ему
пальцем и  тотчас  же  стала  прощаться  -  и  с  ним и с длинным секретарем
который,  по  всем признакам,  был  смертельно  в нее влюблен, ибо  даже рот
раскрывал всякий раз, когда на нее взглядывал. Донгоф удалился немедленно, с
любезной покорностью,  как друг дома, который с полуслова понимает,  чего от
него  требуют: секретарь заартачился было, но  Дарья  Николаевна выпроводила
его без всяких церемоний.
     - Ступайте  к  вашей  владетельной особе,-  сказала  она  ему (тогда  в
Висбадене  проживала некая принчипесса ди Монако, изумительно смахивавшая на
плохуло лоретку), что вам сидеть у такой плебейки, как я.
     -   Помилуйте,  сударыня,-   уверял  злополучный   секретарь,-   привсе
принчипессы в мире...
     Но Марья Николаевна была безжалостна - и секретарь ушел вместе со своим
пробором.
     Марья Николаевна в тот день принарядилась очень  к своему "авантажу как
говаривали  наши  бабушки. На ней  было  шелковое розовое  платье  глясэ,  с
рукавами а 1а Еоntanges,  и по крупному бриллианту  в  каждом ухе.  Глаза ее
блистали не хуже тех бриллиантов: она казалась в духе и в ударе.
     Она усадила  Санина возле себя  и  начала говорить ему  о Париже,  куда
собиралась ехать через  несколько дней,  о том, что немцы ей надоели что они
глупы,  когда  умничают,  и  некстати  умны,  когда  глупят;  да  вдруг  как
говорится, в упор - а brule pourpoint - спросила его, правда  ли, что он вот
с этим самым офицером, который сейчас тут  сидел, на днях дрался из-за одной
дамы?
     - Вам это почему известно? - пробормотал изумленный Санин.
     - Слухом земля полнится,  Дмитрий Павлович; но, впрочем, я знаю  что вы
были  правы, тысячу  раз правы - и вели себя как рыцарь.  Скажите - эта дама
была ваша невеста?
     Санин слегка наморщил брови...
     - Ну, не буду, не буду,- поспешно проговорила Марья Николаевна. Вам это
неприятно, простите меня, не буду, не сердитесь! - Полозов

     /v 163

     появился из соседней комнаты с листом газеты в руках.- Что ты? или обед
готов?
     -  Обед сейчас  подают, а ты  посмотри-ка, что  я  в  "Северной  пчеле"
вычитал... Князь Громобой умер.
     Марья Николаевна подняла голову.
     - А!  царство ему  небесное!  Он мне  каждый  год,-  обратилась  она  к
Санину,- в феврале, ко дню моего рождения, все комнаты убирал камелиями . Но
для этого  еще не  стоит  жить  в Петербурге  зимой.  Что, ему, пожалуй,  за
семьдесят лет было? - спросила она мужа.
     - Было. Похороны его в газете описывают. Весь двор присутствовал. Вот и
стихи князя Коврижкина по этому случаю.
     - Ну и чудесно.
     - Хочешь, прочту? Князь его называет мужем совета.
     - Нет,  не  хочу. Какой он был муж  совета!  Он просто был муж  Татьяны
Юрьевны. Пойдемте обедать. Живой живое думает. ДмитрийПавлович, вашу руку.
     Обед был, по-вчерашнему, удивительный и прошел весьма оживленно.  Марья
Николаевна умела рассказывать... редкий дар в женщине, да еще в русской! Она
не  стеснялась в выражениях;  особенно доставалось от нее соотечественницам.
Санину не раз пришлось расхохотаться от иного бойкого и меткого словца. Пуще
всего Марья Николаевна не терпела ханжества, фразы и лжи... Она находила  ее
почти  повсюду.  Она словно щеголяла  и хвасталась той низменной  средою,  в
которой  началась ее жизнь;  сообщала  довольно странные  анекдоты  о  своих
родных из времени своего детства; называла себя работницей, не хуже  Натальи
Кирилловны  Нарышкиной . Санину стало очевидным,  что она  испытала на своем
веку гораздо больше, чем многое множество ее сверстниц.
     А Полозов кушал обдуманно, пил  внимательно  и только изредка вскидывал
то на жену, то  на Санина свои белесоватые, с  виду слепые, в сущности очень
зрячие глаза.
     - Какой ты у меня умница!- воскликнула Марья Николаевна,  обратившись к
нему,- как ты все мои комиссии во Франкфурте исполнил!
     Поцеловала бы я тебя в лобик, да ты у меня за этим не гоняешься.
     - Не гоняюсь,- отвечал Морозов и взрезал ананас серебряным ножом.
     Марья Николаевна посмотрела на него и постучала пальцами по столу.
     - Так идет ваше пари? - промолвила она значительно.
     - Идет.
     - Ладно. Ты проиграешь.
     Полозов выставил подбородок вперед.
     -  Ну, на этот раз, как  ты  на себя ни  надейся, Марья Николаевна, а я
полагаю, что проиграешь-то ты.
     - О чем пари? Можно узнать? - спросил Санин.
     - Нет... нельзя теперь,- ответила Марья Николаевна - и засмеялась.
     Пробило  семь  часов.  Кельнер  доложил,  что  карета  готова.  Полозов
проводил жену и тотчас же поплелся назад к своему креслу.
     - Смотри же! Не забудь письма к  управляющему!  -  крякнула  ему  Марья
Николаевна из передней.
     - Напишу, не беспокойся. Я человек аккуратный.

     ХХХIХ

     В 1840  году театр в Висбадене был и по наружности  плох, а труппа его,
по  фразистой и мизерной посредственности,  по старательной и пошлой рутине,
ни на волос не возвышалась над тем уровнем, который до сих пор

     /v 164

     можно считать нормальным  для  всех  германских театров и  совершенство
которого в последнее время представляла труппа  в Карлсруэ, под "знаменитым"
управлением г-на  Девриента. Позади ложи, взятой для "ее светлости г-жи  фон
Полозов" (бог ведает, как умудрился кельнер  ее достать -  не подкупил же он
штадт-директора  в  самом  деле!) - позади этой  ложи  находилась  небольшая
комнатка, обставленная диванчиками; прежде чем войти в нее, Марья Николаевна
попросила Санина поднять ширмочки, отделявшие ложу от театра.
     - Я  не  хочу,  чтобы меня видели,-  сказала  она,-  а  то ведь  сейчас
полезут.
     Она и его посадила возле себя, спиною к зале, так,  чтобы ложа казалась
пустою.
     Оркестр  проиграл  увертюру  из "Свадьбы  Фигаро"... Занавес  поднялся:
пьеса началась.
     То  было одно из  многочисленных доморощенных  произведений, в  которых
начитанные, но бездарные авторы отборным, но мертвенным языком, прилежно, но
неуклюже  проводили  какую-нибудь  "глубокую"   или  "животрепещущую"  идею,
представляли  так  называемый  трагический  конфликт   и  наводили  скуку...
азиатскую, как бывает азиатская холера. Марья Николаевна терпеливо выслушала
половину  акта, но когда первый любовник, узнав об измене своей возлюбленной
(одет он был в коричневый сюртук с "бушами" и плисовым воротником, полосатый
жилет  с  перламутровыми  пуговицами,  зеленые  панталоны  со  штрипками  из
лакированной кожи и  белые  замшевые перчатки),  когда этот любовник, уперев
оба кулака  в грудь и  оттопырив локти вперед, под острым углом,  завыл  уже
прямо по-собачьи - Марья Николаевна не выдержала.
     -  Последний  французский  актер  в последнем  провинциальном


1 |  2 |  3 |  4 |  5 |  6 |  7 |  8 |  9 |  10 |  11 |  12 |  13 |  14 |  15 |  16 |  17 |  18 |  19 |  20 |  21 |  22 |  23 |  24 |  25 |  26 |  27 |  28 |  29 |  30 |  31 |