За жизнь писатель пережил многое – широкое признание и несправедливую критику, несчастную любовь и жизнь на чужбине. Был знаком со многими известными людьми современности. Часто думал о будущем своей Родины. И всегда – любил и восхищался русской природой. Всё это несомненно находило своё отражение в его творчестве.

 » Главная страница   » Фотогалерея   » Видеоматериалы
  :::: Романы ::::

» Дворянское гнездо
» Отцы и дети
» Дым
» Рудин
» Новь

  :::: Рассказы и повести ::::

» Первая любовь
» Записки охотника
» Муму
» Несчастная
» Вешние воды
» Ася
» Дневник лишнего человека
» Степной король Лир

  :::: Пьесы ::::

» Месяц в деревне
» Холостяк

  :::: Стихи ::::

» Все стихи Ивана Тургенева



Памятник И. С.Тургеневу на Манежной площади в Москве


Усадьба Тургенева в Спасское-Лутовиново


И.С.Тургенев



Вешние воды



городишке
естественнее   и   лучше  играет,  чем   первая  немецкая  знаменитость,-  с
негодованием  воскликнула   она  и   пересела  в  заднюю  комнатку.-  Подите
сюда,-сказала  она Санину,  постукивая рукою возле себя  по дивану.- Будемте
болтать.
     Санин повиновался.
     Марья Николаевна глянула на него.
     - А вы, я вижу,  шелковый! Вашей жене будет  с  вами  легко. Этот шут,-
продолжала она,  указывая концом веера  на завывавшего  актера  (он исполнял
роль домашнего учителя),- напомнил мне мою молодость: я тоже была влюблена в
учителя. Это была  моя  первая... нет,  моя вторая  пассия. В  первый  раз я
влюбилась в служку Донского монастыря. Мне было двенадцать лет. Я видала его
только по воскресеньям.  Он носил бархатный  подрясник, душился  оделаваном,
пробираясь в толпе с кадилом, говорил дамам по-французски: "пардон, экскюзе"
-  и никогда  не  поднимал глаз, а ресницы  у  него были вот какие!  - Марья
Николаевна отделила  ногтем большого пальца целую  половину своего мизинца и
показала Санину .- Учителя моего звали  -monsieur  Gaston! Надо вам сказать,
что  он был ужасно ученый  и  престрогий человек, из швейцарцев - и с  таким
энергическим лицом! Бакенбарды черные, как смоль, греческий профиль - и губы
как из  железа вылитые.  Я  его боялась! Я во всей моей жизни  только одного
этого человека  и боялась.  Он  был гувернером  моего брата,  который  потом
умер... утонул. Одна цыганка и мне предсказала насильственную смерть, но это
вздор. Я этому не верю. Представьте вы себе Ипполита Сидорыча с кинжалом?!.
     - Можно умереть и не от кинжала,- заметил Санин.
     -  Все  это вздор!  Вы  суеверны? Я  - нисколько. А чему быть, того  не
миновать.  Monsieur  Gaston жил у нас в  доме, над  моей  головой. Бывало, я
проснусь  ночью и  слышу  его  шаги - он очень  поздно ложился  -  и  сердце
замирает  от благоговения...  или  от  другого чувства.  Мой отец  сам  едва
разумел грамоте,  но воспитание нам  дал хорошее.Знаете ли,  что я по-латыни
понимаю?

     /v 165

     - Вы? по-латыни?
     -- Да  -  я. Меня  monsieur  Gaston выучил.  Я  с ним  "Энеиду" прочла.
Скучная вещь, но есть места хорошие. Помните, когда Дидона с Энеем в лесу...
     - Да,  да, помню,- торопливо промолвил Санин.  Сам  он давным-давно всю
свою латынь забыл и об "Энеиде" понятие имел слабое.
     Марья Николаевна глянула на него, по  своей привычке, несколько вбок  и
из-под низу.
     -  Вы не думайте, однако,  что я  очень учена. Ах, боже мой, нет - я не
учена,  и  никаких  талантов у меня нет.  Писать едва умею...  право; читать
громко не могу; ни на фортепьяно, ни рисовать, ни шить - ничего! Вот я какая
- вся тут!
     Она расставила руки.
     - Я вам все это  рассказываю,- продолжала  она,-  во-первых,  для того,
чтобы не слушать  этих  дураков  (она указала на сцену, где в это  мгновение
вместо  актера подвывала актриса, тоже выставив локти вперед), а  во-вторых,
для того, что я перед вами в долгу: вы вчера мне про себя рассказывали.
     - Вам угодно было спросить меня,- заметил Санин.
     Марья Николаевна внезапно повернулась к нему.
     - А вам  не угодно знать, что собственно я за женщина?  Впрочем,  я  не
удивляюсь,-  прибавила  она, снова  прислонясь к подушкам  дивана.-  Человек
собирается жениться, да еще по любви, да после дуэли...  Где ему помышлять о
чем-нибудь другом?
     Марья  Николаевна  задумалась   и  начала  кусать  ручку  веера  своими
крупными, но ровными и, как молоко, белыми зубами.
     А Санину казалось, что ему в голову опять стал подниматься тот  чад, от
которого он не мог отделаться вот уже второй день.
     Разговор  между им и Марьей  Николаевной  происходил  вполголоса, почти
шепотом - и это еще более его раздражало и волновало его...
     Когда же это все кончится?
     Слабые люди никогда сами не кончают - все ждут конца.
     На сцене  кто-то чихал; чиханье  это было введено автором в свою пьесу,
как "комический  момент" или "элемент"; другого комического  элемента  в ней
уже, конечно, не было; и зрители удовлетворялись этим моментом, смеялись.
     Этот смех также раздражал Санина.
     Были минуты, когда он решительно не знал: что он - злится или радуется,
скучает или веселится? О, если б Джемма его видела!
     -  Право, это  странно,-  заговорила вдруг  Марья  Николаевна.- Человек
объявляет вам,  и таким  спокойным голосом: "Я, мол,  намерен  жениться";  а
никто вам не скажет  спокойно: "Я намерен в воду  броситься".  И между тем -
какая разница? Странно, право.
     Досада взяла Санина.
     - Разница большая, Марья  Николаевна!  Иному броситься в воду  вовсе не
страшно: он  плавать умеет;  а  сверх  того...  что  касается до  странности
браков... уж коли на то пошло...
     Он вдруг умолк и прикусил язык.
     Марья Николаевна ударила себя веером по ладони.
     -  Договаривайте,  Дмитрий  Павлович, договаривайте -  я  знаю, что  вы
хотели  сказать.  "Уж  коли  на  то  пошло,   милостивая  государыня,  Марья
Николаевна  Полозова,-  хотели вы сказать,-  страннее  вашего  брака  ничего
нельзя себе  представить... ведь я вашего  супруга знаю хорошо, с детства !"
Вот что вы хотели сказать, вы, умеющий плавать!

     /v 166

     - Позвольте,- начал было Санин...
     - Разве это не правда?  Разве не правда? - настойчиво произнесла  Марья
Николаевна.- Ну, посмотрите мне в лицо и скажите, что я неправду сказала!
     Санин не знал, куда деть свои глаза.
     -  Ну,  извольте:  правда,  коли  вы  уж  этого  непременно  требуете,-
проговорил он наконец.
     Марья Николаевна покачала головою.
     - Так... так.- Ну  - и спрашивали вы себя, вы,  умеющий  плавать, какая
может быть причина такого  странного... поступка со стороны женщины, которая
не бедна... и не глупа... и не дурна? Вас это не интересует,  может быть: но
все равно. Я вам скажу причину не теперь, а вот как только кончится антракт.
Я все беспокоюсь, как бы кто-нибудь не зашел.
     Не успела Марья Николаевна выговорить это последнее слово, как наружная
дверь действительно растворилась  наполовину  - и  в  ложу  всунулась голова
красная,  маслянисто-потная,  еще  молодая,  но  уже  беззубая,  с  плоскими
длинными волосами,  отвислым носом, огромными ушами,  как  у летучей мыши, с
золотыми  очками на любопытных и  тупых  глазенках, и  с pince-nez на очках.
Голова   осмотрелась,  увидела   Марью   Николаевну,   дрянно   осклабилась,
закивала... Жилистая шея вытянулась вслед за нею...
     Марья Николаевна замахала на нее платком.
     - Меня  дома  нет! Iсh  bin nicht zu  Hause,Herr P...!Ich bin nicht  zu
Hause...Кшшш, кшшшш!
     Голова   изумилась,   принужденно   засмеялась,   проговорила,   словно
всхлипывая, в подражание  Листу, у ног которого когда-то пресмыкались: "Sehr
gut! sehr gut!" - и исчезла.
     " - Это что за субъект? - спросил Санин.
     - Это?  Критик висбаденский.  "Литтерат"  или лонлакей, как  угодно. Он
нанят здешним откупщиком и потому обязан все хвалить и всем восторгаться , а
сам  весь налит гаденькой желчью,  которую даже выпускать не смеет. Я боюсь:
он  сплетник ужасный; сейчас  побежит  рассказывать,что я в театре.  Ну, все
равно.
     Оркестр  проиграл вальс,  занавес  взвился опять... Поднялось опять  на
сцене кривлянье да хныканье.
     - Ну-с,- начала Марья Николаевна, снова опускаясь на диван,- так как вы
попались и должны сидеть со мною,  вместо  того чтобы наслаждаться близостью
вашей невесты... не  вращайте глазами и не гневайтесь -  я вас понимаю и уже
обещала вам, что отпущу вас на все четыре стороны, - а теперь  слушайте  мою
исповедь. Хотите знать, что я больше всего люблю?
     - Свободу,- подсказал Санин.
     Марья Николаевна положила руку на его руку.
     - Да,  Дмитрий Павлович,- промолвила  она, и голос  ее прозвучал чем-то
особенным, какой-то несомненной искренностью  и  важностью,- свободу, больше
всего и прежде всего.  И не  думайте, чтоб я  этим  хвасталась -  в этом нет
ничего похвального,- только оно  так, и всегда было и будет так для меня, до
самой смерти моей.  Я в детстве, должно  быть,  уж очень  много насмотрелась
рабства и натерпелась от него. Ну, и monsieur Gaston, мой учитель, глаза мне
открыл.  Теперь  вы,  может  быть,  понимаете,  почему  я вышла  за Ипполнта
Сидорыча; с ним я свободна, совершенно свободна, как воздух, как ветер...  И
это я знала перед свадьбой, я знала, что с ним я буду вольный казак!
     Марья Николаевна помолчала и бросила веер в сторону.
     - Скажу вам еще одно: я не прочь размышлять... оно  весело, да  и на то
ум  нам дан:  но  о  последствиях  того,  что  я  сама  делаю, я  никогда не
размышляю, и когда придется, не жалею себя - ни на эстолько: не стоит.

     /v 167

     У меня есть поговорка: "Сеlа nе tirе раs а соnsеquеnсе!" - не знаю, как
это сказать  по-русски. Да и точно: что  tirе  а  соnsеqиеnсе? Ведь от  меня
отчета не  потребуют здесь, на сей земле; а там (она подняла палец кверху) -
ну, там пусть распоряжаются, как знают. Когда меня будут там судить, то я не
я буду! Вы слушаете меня? Вам не скучно?
     Санин сидел наклонившись. Он поднял голову.
 


1 |  2 |  3 |  4 |  5 |  6 |  7 |  8 |  9 |  10 |  11 |  12 |  13 |  14 |  15 |  16 |  17 |  18 |  19 |  20 |  21 |  22 |  23 |  24 |  25 |  26 |  27 |  28 |  29 |  30 |  31 |