За жизнь писатель пережил многое – широкое признание и несправедливую критику, несчастную любовь и жизнь на чужбине. Был знаком со многими известными людьми современности. Часто думал о будущем своей Родины. И всегда – любил и восхищался русской природой. Всё это несомненно находило своё отражение в его творчестве.

 » Главная страница   » Фотогалерея   » Видеоматериалы
  :::: Романы ::::

» Дворянское гнездо
» Отцы и дети
» Дым
» Рудин
» Новь

  :::: Рассказы и повести ::::

» Первая любовь
» Записки охотника
» Муму
» Несчастная
» Вешние воды
» Ася
» Дневник лишнего человека
» Степной король Лир

  :::: Пьесы ::::

» Месяц в деревне
» Холостяк

  :::: Стихи ::::

» Все стихи Ивана Тургенева



Памятник И. С.Тургеневу на Манежной площади в Москве


Усадьба Тургенева в Спасское-Лутовиново


И.С.Тургенев



Вешние воды



   - Мне вовсе  не скучно, Марья Николаевна, и слушаю я вас с любопытством
. Только я... признаюсь... я спрашиваю себя, зачем вы это все говорите мне?
     Марья Николаевна слегка подвинулась на диване.
     - Вы себя спрашиваете... Вы такой недогадливый? Или такой скромный?
     Санин поднял голову еще выше.
     - Я вам все  это говорю,- продолжала Марья Николаевна  спокойным тоном,
который, однако, не  совсем соответствовал выражению ее лица,- потому что вы
мне очень  нравитесь: да,  не  удивляйтесь,  я не  шучу: потому,  что  после
встречи с  вами  мне  было бы неприятно думать,  что вы  сохраните  обо  мне
воспоминание нехорошее...  или  даже  не  нехорошее, это  мне  все равно,  а
неверное. Оттого я и залучила вас сюда, и остаюсь с вами наедине, и говорю с
вами так откровенно... Да, да, откровенно  . Я не  лгу. И заметьте,  Дмитрий
Павлович, я знаю,  что  вы влюблены в другую, что вы собираетесь жениться на
ней...  Отдайте  же  справедливость  моему  бескорыстию! А впрочем, вот  вам
случай сказать в свою очередь: "Сеla ne tire pas a consequence!"
     Она  засмеялась,  но  смех  ее  внезапно  оборвался  -  и она  осталась
неподвижной, как будто ее  собственные слова ее  самое поразили, а  в глазах
ее,  в  обычное  время столь веселых и  смелых, мелькнуло что-то  похожее на
робость, похожее даже на грусть.
     "Змея! ах, она змея! - думал между тем Санин,- но какая красивая змея!"
     -  Дайте  мне мою  лорнетку,-  проговорила вдруг Марья Николаевна.- Мне
хочется посмотреть:неужели эта jеune premiere в  самом деле так дурна собою?
Право, можно подумать, что ее определило правительство с нравственной целью,
чтобы молодые люди не слишком увлекались.
     Санин подал ей  лорнетку,  а она, принимая ее от него, быстро,  но чуть
слышно, охватила обеими руками его руку.
     - Не  извольте серьезничать,- шепнула  она  с улыбкой.-  Знаете что: на
меня цепей наложить нельзя, но ведь и я не накладываю цепей. Я люблю свободу
и  не  признаю обязанностей  - не для  себя  одной.  А  теперь посторонитесь
немножко и давайте послушаемте пьесу.
     Марья Николаевна навела  лорнетку на сцену  - и Санин  принялся глядеть
туда же,  сидя  с  нею  рядом,  в полутьме ложи, и  вдыхая,  невольно вдыхая
теплоту и благовоние ее роскошного тела и столь же  невольно переворачивая в
голове своей  все, что она ему сказала в течение вечера - особенно в течение
последннх минут.

     ХL

     Пьеса длилась  еще  час  с лишком, но Марья Николаевна  и  Санин  скоро
перестали  смотреть  на сцену.  У них снова завязался разговор, и пробирался
он, разговор этот, по той же дорожке, как и прежде; только на этот раз Санин
меньше молчал.  Внутренно он и на себя сердился  и на  Марью  Николаевну; он
старался  доказать  ей  всю  неосновательность  ее  "теории", как  будто  ее
занимали теории! он стал с ней  спорить, чему она втайне очень порадовалась:
коли  спорит,  значит уступает или уступит.  На  прикормку  пошел, подается,
дичиться  перестал!  Она  возражала,  смеялась,  соглашалась,  задумывалась,
нападала...  а между тем его лицо  и ее лицо сближались,  его  глаза уже  не
отворачивались от  ее  глаз... Эти  глаза словно блуждали, словно кружили по
его чертам, и он улыбался

     /v 168

     ей  в ответ - учтиво,  но  улыбался. Ей на руку было  уже и то,  что он
пускался  в  -отвлеченности, рассуждал  о  честности взаимных  отношений,  о
долге, о святости любви и брака... Известное дело: эти отвлеченности очень и
очень годятся как начало... как исходная точка...
     Люди, хорошо знавшие  Марью  Николаевну, уверяли, что когда  во всем ее
сильном  и  крепком  существе внезапно проступало  нечто нежное и  скромное,
что-то почти девически стыдливое  - хотя, подумаешь, откуда оно  бралось?..-
тогда... да, тогда дело принимало оборот опасный.
     Оно, по-видимому, принимало этот оборот и для Санина... Презрение он бы
почувствовал к себе,  если б ему удалось хотя на  миг сосредоточиться; но он
не успевал ни сосредоточиться, ни презирать себя.
     А она не теряла времени. И все это происходило оттого, что он был очень
недурен собою! Поневоле  придется  сказать:  "Как  знать, где  найдешь,  где
потеряешь?"
     Пьеса кончилась. Марья Николаевна попросила Санина накинуть на нее шаль
и не  шевелилась, пока  он окутывал мягкой  тканью  ее поистине  царственные
плечи. Потом она взяла его под руку, вышла в коридор - и чуть не вскрикнула:
у самой двери ложи, как некое привидение, торчал Донгоф;  а из-за  его спины
выглядывала  паскудная   фигура   висбаденского  критика.  Маслянистое  лицо
"литтерата" так и сияло злорадством.
     - Не прикажете  ли, сударыня,  я вам отыщу вашу карету?  -  обратился к
Марье  Николаевне молодой офицер  с  трепетом  худо сдержанного бешенства  в
голосе.
     -   Нет,  благодарствуйте,-  ответила  она,-  мой  лакей   ее  найдет.-
Останьтесь! - прибавила  она повелительным  шепотом -  и  быстро  удалилась,
увлекая за собою Санина.
     - Ступайте к черту! Что  вы ко мне пристали? - гаркнул  вдруг Донгоф на
литтерата. Надо было ему на ком-нибудь сорвать свое сердце!
     - Sеhr gut! sehr gut! - пробормотал литтерат и стушевался.
     Лакей Марьи Николаевны,  ожидавший ее в  сенях, в мгновение ока отыскал
ее  карету  -  она  проворно  села  в  нее, за  нею  вскочил  Санин.  Дверцы
захлопнулись - и Марья Николаевна разразилась смехом.
     - Чему вы смеетесь? - полюбопытствовал Санин.
     -  Ах, извините  меня, пожалуйста... но мне  пришло в  голову, что если
Донгоф с вами опять будет стреляться... из-за меня... Не чудеса ли это?
     - А вы с ним очень коротко знакомы? - спросил Санин.
     - С ним? С этим мальчиком? Он у меня на побегушках. Вы не беспокойтесь!
     - Да я и не беспокоюсь вовсе.
     Марья Николаевна вздохнула.
     -  Ах, я знаю, что вы не беспокоитесь. Но  слушайте  -  знаете  что: вы
такой  милый,  вы не  должны  отказать мне  в одной  последней  просьбе.  Не
забудьте: через три дня я уезжаю в Париж, а вы возвращаетесь во Франкфурт...
Когда мы встретимся!
     - Какая это просьба?
     - Вы верхом, конечно, умеете ездить?
     - Умею.
     - Ну вот что.  Завтра поутру я вас возьму с собою - и  мы поедем вместе
за город. У нас  будут отличные лошади. Потом мы вернемся, дело покончим - и
аминь! Не  удивляйтесь, не говорите мне, что это каприз, что я сумасшедшая -
все это может быть,- но скажите только: я согласен!
     Марья Николаевна обернула к нему  свое  лицо.  В карете  было темно, но
глаза ее сверкнули в самой этой темноте.
     - Извольте, я согласен,- промолвил Санин со вздохом.
     - Ах! Вы  вздохнули!  -  передразнила  его Марья  Николаевна.- Вот  что
значит: взялся за гуж - не говори, что не дюж. Но нет, нет... Вы - прелесть,
вы  хороший  - а обещание я свое  сдержу. Вот  вам  моя рука, без  перчатки,
правая, деловая. Возьмите ее и верьте ее пожатию.

     /v 169

     Что  я за женщина, я не  знаю; но человек я честный  - и дела  иметь со
мною можно.
     Санин, сам хорошенько  не отдавая себе отчета в том, что делает, поднес
эту руку к своим губам. Марья Николаевна тихонько ее приняла и вдруг умолкла
- и молчала, пока карета не остановилась.
     Она  стала  выходить... Что  это? показалось  ли Санину  или  он  точно
почувствовал на щеке своей какое-то быстрое и жгучее прикосновение?
     "До завтра!" - шепнула Марья Николаевна ему на лестнице, вся освещенная
четырьмя свечами  канделябра,  ухваченного  при  ее появлении золотообрезным
привратником. Она держала глаза опущенными.- "До завтра!"
     Вернувшись к себе в комнату, Санин нашел на столе письмо от Джеммы . Он
мгновенно...   испугался  -   и  тотчас  же   обрадовался,  чтобы   поскорей
замаскировать  перед  самим собою  свой  испуг.  Оно  состояло из нескольких
строк. Она  радовалась  благополучному  "началу  дела", советовала ему  быть
терпеливым и прибавляла,  что  все  в доме здоровы и  заранее  радуются  его
возвращению. Санин  нашел  это  письмо  довольно сухим  -  однако взял перо,
бумагу... и все бросил. "Что писать?! Завтра cам вернусь... пора, пора!"
     Он немедленно  лег в  постель и постарался  как можно скорее заснуть  .
Оставшись на ногах и бодрствуя,  он наверное стал бы думать о Джемме - а ему
было  почему-то... стыдно  думать о  ней.  Совесть шевелилась  в  нем. Но он
успокоивал себя тем, что  завтра все будет навсегда  кончено  и  он навсегда
расстанется с этой взбалмошной барыней - и забудет всю эту чепуху!..
     Слабые  люди, говоря  с  самими собою, охотно употребляют  энергические
выражения.
     Еt puis...cela ne tire pas a consequence!

     ХLI

     Вот что думал Санин, ложась спать; но что он подумал на следующий день,
когда  Марья Николаевна  нетерпеливо  постучала коралловой ручкой хлыстика в
его  дверь,  когда  он  увидел  ее  на  пороге  своей комнаты  -  с  шлейфом
темно-синей  амазонки   на  руке,  с  маленькой  мужской  шляпой  на  крупно
заплетенных кудрях, с  откинутым  на плечо вуалем, с  вызывающей  улыбкой на
губах, в  глазах, на всем  лице,-  что  он  подумал  тогда -  об этом молчит
история.
     - Ну? готовы? -


1 |  2 |  3 |  4 |  5 |  6 |  7 |  8 |  9 |  10 |  11 |  12 |  13 |  14 |  15 |  16 |  17 |  18 |  19 |  20 |  21 |  22 |  23 |  24 |  25 |  26 |  27 |  28 |  29 |  30 |  31 |