За жизнь писатель пережил многое – широкое признание и несправедливую критику, несчастную любовь и жизнь на чужбине. Был знаком со многими известными людьми современности. Часто думал о будущем своей Родины. И всегда – любил и восхищался русской природой. Всё это несомненно находило своё отражение в его творчестве.

 » Главная страница   » Фотогалерея   » Видеоматериалы
  :::: Романы ::::

» Дворянское гнездо
» Отцы и дети
» Дым
» Рудин
» Новь

  :::: Рассказы и повести ::::

» Первая любовь
» Записки охотника
» Муму
» Несчастная
» Вешние воды
» Ася
» Дневник лишнего человека
» Степной король Лир

  :::: Пьесы ::::

» Месяц в деревне
» Холостяк

  :::: Стихи ::::

» Все стихи Ивана Тургенева



Памятник И. С.Тургеневу на Манежной площади в Москве


Усадьба Тургенева в Спасское-Лутовиново


И.С.Тургенев



Вешние воды



прозвучал веселый голос.
     Санин застегнул сюртук и молча взял шляпу. Марья  Николаевна бросила на
него светлый взгляд, кивнула головою и  быстро побежала  вниз по лестнице. И
он побежал вслед за нею.
     Лошади стояли уже на улице перед крыльцом. Их было три: золоисто -рыжая
чистокровная кобыла с сухой, оскалистой мордой, черными глазами навыкате,  с
оленьими  ногами, немного  поджарая, но  красивая и горячая как огонь  - для
Марьи Николаевны;  могучий,  широкий, неcколько тяжелый  конь,  вороной, без
отмет -  для Санина; третья лошадь назначалась груму. Марья Николаевна ловко
вскочила на свою кобылу... Та затопала ногами и завертелась, отделяя хвост и
поджимая  круп, но  Марья Николаевна  (отличная наездница!)  удержала ее  на
месте: нужно было проститься с Полозовым, который, в неизменной своей фесе и
в  шлафроке  нараспашку,  появился на  балконе  и  махал  оттуда  батистовым
платочком, нисколько, впрочем, не улыбаясь, а скорее  хмурясь .  Взобрался и
Санин на своего коня; Марья Николаевна отсалютовала г-ну Полозову хлыстиком,
потом ударила им свою лошадь по выгнутой и плоской шее: та взвилась на дыбы,
прыгнула  вперед  и  пошла  щепотким,  укрощенным  шагом,  вздрагивая  всеми
жилками, собираясь на мундштуке, кусая воздух и порывисто фыркая. Санин ехал
сзади и глядел /v 170

     на  Марью  Николаевну:  самоуверенно,  ловко и  стройно  покачивался ее
тонкий  и  гибкий стан,  тесно  и  вольно  охваченный корсетом. Она обернула
голову назад и подозвала его одними глазами. Он поравнялся с нею.
     -  Ну, вот видите, как хорошо,- сказала она.- Я вам говорю  напоследях,
перед разлукой: вы прелесть - и раскаиваться не будете.
     Выговорив эти последние слова, она несколько раз повела  головою сверху
вниз, как бы желая подтвердить их и дать ему почувствовать их значение.
     Она казалась до того счастливой,  что Санин просто удивлялся; у нее  на
лице появилось даже то степенное выражение, какое  бывает у детей, когда они
очень... очень довольны.
     Шагом  доехали они до недалекой заставы,  а там пустились крупной рысью
по шоссе. Погода была славная,  прямо летняя; ветер  струился им навстречу и
приятно шумел  и  свистал  в  их  ушах.  Им  было хорошо: сознание  молодой,
здоровой  жизни,  свободного, стремительного движения вперед  охватывало  их
обоих; оно росло с каждым мигом.
     Марья  Николаевна  осадила свою лошадь  и опять  поехала  шагом;  Санин
последовал ее примеру.
     - Вот,- начала она с глубоким, блаженным вздохом,- вот для этого только
и  стоит  жить.  Удалось  тебе  сделать,  чего тебе  хотелось, что  казалось
невозможным,- ну  и пользуйся, душа, по самый край!- Она провела  рукой себе
по горлу поперек.-  И каким  добрым человек тогда себя чувствует! Вот теперь
я...  какая добрая! Кажется,  весь свет  бы  обняла.  То есть  нет,  не весь
свет!.. Вот этого  я бы не обняла.- Она указала хлыстиком на  пробиравшегося
сторонкой  нищенски  одетого старика.- Но осчастливить  его я готова.  Нате,
возьмите,- крикнула она громко  по-немецки и  бросила  к его ногам  кошелек.
Увесистый мешочек  (тогда еще портмоне  в  помину не было) стукнул о дорогу.
Прохожий  изумился,  остановился,  а Марья Николаевна захохотала  и  пустила
лошадь вскачь.
     - Вам так весело верхом ездить? - спросил Санин, догнав ее.
     Марья  Николаевна  опять  разом осадила  свою лошадь: она  иначе ее  не
останавливала.
     - Я  хотела только  уехать  от  благодарности. Кто  меня  благодарит  -
удовольствие мое портит. Ведь я не для него  это сделала, а для себя. Как же
он смеет меня благодарить? Я не расслышала, о чем вы меня спрашивали.
     - Я спрашивал... я хотел знать, отчего вы сегодня так веселы?
     -  Знаете  что,-  промолвила  Марья  Николаевна:  она  либо  опять   не
расслышала Санина, либо не почла  за нужное отвечать  на  его вопрос  .- Мне
ужасно надоел  этот грум,  который  торчит за  нами  и который, должно быть,
только и думает о  том, когда, мол, господа  домой поедут?  Как  бы от  него
отделаться?  - Она проворно  достала  из кармана записную книжечку.- Послать
его  с письмом  в город? Нет...  не  годится .  А! вот как!  Это  что  такое
впереди? Трактир?
     Санин глянул, куда она указывала.
     - Да, кажется, трактир.
     - Ну и прекрасно. Я прикажу ему остаться в этом трактире - и пить пиво,
пока мы вернемся.
     - Да что он подумает?
     -  А  нам что за дело! Да  он  и думать не  будет; будет пить  пиво - и
только. Ну, Санин (она в первый раз названа его по одной фамилии), - вперед,
рысью!
     Поравнявшись с трактиром, Марья Николаевна  подозвала грума  и сообщила
ему, что она от него  требовала. Грум,  человек  английского происхождения и
английского  темперамента,  молча поднес  руку  к  козырьку  своей  фуражки,
соскочил с лошади и взял ее под уздцы.

     /v171

     - Ну, теперь мы  - вольные птицы!- воскликнула  Марья Николаевна.- Куда
нам ехать -  на  север,  на  юг,  на восток,  на  запад? Смотрите  -  я  как
венгерский король  на коронации  (она указала концом  хлыста  на все  четыре
стороны света). Все наше! Нет, знаете что: видите,какие там славные горы - и
какой лес! Пойдемте туда, в горы, в горы!

     In die Berge, wo die Freiheit thron!

     Она свернула  с шоссе и поскакала  по  узкой, неторной дорожке, которая
действительно как будто направлялась к горам.Санин поска- кал за нею.

     ХLII

     Дорожка эта скоро превратилась  в  тропинку и наконец  совсем  исчезла,
пересеченная  канавой.  Санин  посоветовал  вернуться,но  Марья   Николаевна
сказала:"Нет, я  хочу в горы!  Поедем  прямо, как летают птицы"- и заставила
свою лошадь перескочить канаву.  Санин тоже перескочил. За канавой начинался
луг,  сперва  сухой,  потом  влажный,  потом  уже  совсем  болотистый:  вода
просачивалась везде,стояла лужицами Марья Николаевна пускала  лошадь нарочно
по этим лужицам, хохотала и твердила: "Давайте школьничать!"
     - Вы знаете,- спросила она Санина,- что значит: охотиться по брызгам?
     - Знаю,- отвечал Санин.
     - У меня  дядя был псовый охотник,- продолжала она.- Я с ним езживала -
весною.Чудо! Вот и мы  теперь с вами - по брызгам.А только я вижу:вы русский
человек,  а хотите  жениться  на  итальянке.Ну  да  это  -  ваша  печаль.Это
что?Опять канава? Гоп!
     Лошадь перескочила - но шляпа упала с головы Марьи Николаевны, кудри ее
рассыпались  по плечам.  Санин хотел было слезть с  коня и поднять шляпу, но
она  крикнула  ему:"Не  трогайте,я  сама достану", нагнулась низко  с седла,
зацепила ручкой хлыста за вуаль и точно: достала шляпу, надела ее на голову,
но волос  не  подобрала и опять помчалась, даже гикнула.Санин  мчался  с нею
рядом, рядом с нею  и  перепрыгивал  рвы,  ограды,  ручейки, проваливался  и
выкарабкивался, несся под гору, несся в гору и все глядел  ей в лицо.Что  за
лицо!  Все  оно  словно  раскрыто: раскрыты  глаза,алчные,светлые,дикие;губы
ноздри  раскрыты тоже и дышат  жадно;глядит она прямо, в упор перед собою,и,
кажется,всем,что  она  видит,землею,небом,солнцем  и  самим  воздухом  хочет
завладеть эта душа,и об одном только она и жалеет: опасностей мало -  все бы
их одолела!"Санин! - кричит она, - ведь это как в Бюргеровой "Леноре"!Только
вы не мертвый - а?Не мертвый?.. Я живая!" Разыгрались удалые силы. Это уж не
амазонка пускает коня в галоп - это скачет молодой женский кентавр,полузверь
и  полубог,и изумляется  степенный  и благовоспитанный  край,  попираемый ее
буйным разгулом!
     Марья  Николаевна  остановила  наконец  свою   вспененную  забрызганную
лошадь:она  шаталась  под нею,а  у  могучего,но  тяжкого санинского  жеребца
прерывалось дыхание.
     - Что? любо? - спросила Марья Николаевна каким-то чудным шепотом.
     - Любо! - восторженно отозвался Санин. И в нем кровь разгорелась.
     - Постойте, то ли еще будет! - Она протянула руку. Перчатка на
     ней была разорвана.
     - Я сказала, что приведу вас к лесу, к горам... Вот они, горы! -

     /v 172

     Точно: покрытые высоким лесом, зачинались горы шагах в двухстах от того
места, куда вылетели лихие всадники.- Смотрите: вот  и дорога. Оправимтесь -
и вперед. Только шагом. Надо дать лошадям вздохнуть.
     Они поехали.  Одним  сильным взмахом руки  Марья  Николаевна  отбросила
назад свои волосы. Посмотрела потом на свои перчатки - и сняла их.
     -  Руки будут кожей  пахнуть,-  сказала она,- да  ведь это вам ничего ?
А?..
     Марья  Николаевна улыбалась, и Санин улыбался тоже.  Эта бешеная скачка
их как будто окончательно сблизила и подружила.
     - Сколько вам лет? - спросила она вдруг.
     - Двадцать два.
     -  Не может быть! Мне двадцать два тоже. Годы хорошие. Сложи их вместе,
и то до старости далеко. Однако жарко. Что, я раскраснелась ?
     - Как маков цвет!
     Марья Николаевна утерла лицо платком.
     - Только бы до лесу добраться, а там будет прохладно. Этакой старый лес
- точно старый друг. Есть у вас друзья?
     Санин подумал немного.
     - Есть... только мало. Настоящих нет.
     - А у меня есть,  настоящие - только не старые. Вот тоже друг - лошадь.
Как она тебя бережно несет! 


1 |  2 |  3 |  4 |  5 |  6 |  7 |  8 |  9 |  10 |  11 |  12 |  13 |  14 |  15 |  16 |  17 |  18 |  19 |  20 |  21 |  22 |  23 |  24 |  25 |  26 |  27 |  28 |  29 |  30 |  31 |