За жизнь писатель пережил многое – широкое признание и несправедливую критику, несчастную любовь и жизнь на чужбине. Был знаком со многими известными людьми современности. Часто думал о будущем своей Родины. И всегда – любил и восхищался русской природой. Всё это несомненно находило своё отражение в его творчестве.

 » Главная страница   » Фотогалерея   » Видеоматериалы
  :::: Романы ::::

» Дворянское гнездо
» Отцы и дети
» Дым
» Рудин
» Новь

  :::: Рассказы и повести ::::

» Первая любовь
» Записки охотника
» Муму
» Несчастная
» Вешние воды
» Ася
» Дневник лишнего человека
» Степной король Лир

  :::: Пьесы ::::

» Месяц в деревне
» Холостяк

  :::: Стихи ::::

» Все стихи Ивана Тургенева



Памятник И. С.Тургеневу на Манежной площади в Москве


Усадьба Тургенева в Спасское-Лутовиново


И.С.Тургенев



Вешние воды



указывает на Санина -  кому? - стоящему
возле Тарталье, и Тарталья лает на Санина  - и самый лай честного пса звучит
невыносимым  оскорблением... Безобразно!  А  там  -  житье  в  Париже  и все
унижения, все гадкие  муки  раба, которому не позволяется  ни  ревновать, ни
жаловаться  и  которого бросают  наконец,  как изношенную одежду... Потом  -
возвращение на родину, отравленная, опустошенная жизнь, мелкая возня, мелкие
хлопоты, раскаяние горькое и бесплодное  и  столь  же бесплодное  и  горькое
забвение   -   наказание   не  явное,  но  ежеминутное   и  постоянное,  как
незначительная,  но неизлечимая  боль, уплата по копейке  долга,  которого и
сосчитать  нельзя...  Чаша переполнилась  -  довольно! Каким образом  уцелел
крестик, данный Санину Джеммой, почему не  возвратил он его,  как случилось,
что  до того  дня он ни разу на него не  натыкался?  Долго, долго сидел он в
раздумье и - уже  наученный опытом, через столько лет - все  не в  силах был
понять,  как мог он покинуть Джемму, столь  нежно и страстно им любимую, для
женщины, которую он  и не любил  вовсе?.. На следующий  день он удивил  всех
своих  приятелей  и  знакомых:  он  объявил  им,  что  уезжает  за  границу.
Недоумение распространилось в обществе. Санин покидал Петербург, среди белой
зимы,  только   что  нанявши   и  обмеблировавши  отличную  квартиру,   даже
абонировавшись  на  представления итальянской  оперы,  в которой участвовала
сама г-жа  Патти  -  сама,  сама,  сама  г-жа  Патти!  Приятели  и  знакомые
недоумевали; но людям  вообще не свойственно долго заниматься чужими делами,
и когда Санин отправился за границу - его на станцию железной дороги приехал
провожать один француз портной, и то в надежде получить недоплаченный счетец
- "pour un sauteen-barque en velours noir, tout a fait chic".

     ХL1V

     Санин сказал своим друзьям, что уезжает за  границу, но не сказал, куда
именно:  читатели  легко  догадаются, что  он  покатил прямо  во  Франкфурт.
Благодаря повсеместно распространенным железным дорогам он на четвертый день
после выезда  из Петербурга был уже там.  Он не посещал  его  с  самого 1840
года.  Гостиница "Белого  лебедя" стояла на прежнем месте и процветала, хотя
уже  не  считалась  первоклассной;  Цейль,  главная  улица  Франкфурта, мало
изменилась,  но не  только  от  дома г-жи  Розелли  -  от  самой улицы,  где
находилась ее кондитерская,- не осталось ни следа. Санин бродил как ошалелый
по местам, когда-то столь знакомым, и ничего не  узнавал: прежние  постройки
исчезли;  их заменили новые улицы, уставленные громадными  сплошными домами,
изящными  виллами;  даже  публичный  сад,  где  происходило   его  последнее
объяснение  с  Джеммой,  разросся  и переменился  до  того, что  Санин  себя
спрашивал - полно, тот ли это сад? Что  было  ему делать? Как и где наводить
справки? Тридцать  лет прошло  с тех пор... Легкое  ли  дело!  К кому он  ни
обращался - никто даже имени Розелли не слыхивал; хозяин


     /v 177

     гостиницы  советовал ему  справиться  в публичной  библиотеке:  там он,
дескать,  найдет все старые газеты, но какую он  из этого извлечет пользу  -
хозяин сам объяснить не умел. Санин, с отчаянья, осведомился о г-не Клюбере.
Это  имя было  хорошо известно хозяину  -  но  и тут  вышла неудача. Изящный
комми,     прогремев    и     возвысившись     до     звания    капиталиста,
проторговался,обанкрутился  и  умер  в тюрьме... Это известие  не причинило,
впрочем,  Санину  ни  малейшего  огорчения.  Он начинал  уже  находить  свое
путешествие  несколько   необдуманным...   Но   вот   однажды,  перелистывая
франкфуртский адрес-календарь,  он наткнулся на имя  фон  Донгофа, майора  в
отставке (Маjor  а.  D.). Он  немедленно взял  карету и поехал к нему - хотя
почему этот Донгоф должен был непременно быть тем Донгофом и почему даже тот
Донгоф мог сообщить ему какие-либо сведения о семействе Розелли?  Все равно:
утопающий за соломинку хватается.
     Санин  застал отставного майора фон Донгофа дома  -  и  в принявшем его
поседелом господине  немедленно узнал своего  бывшего противника. И  тот его
узнал  и  даже обрадовался  его появлению:  оно напоминало  ему молодость  и
молодые проказы.  Санин услыхал от  него, что семейство Розелли давным-давно
переселилось в Америку, в Нью-Йорк; что Джемма  вышла замуж  за  негоцианта;
что, впрочем,  у  него, Донгофа, есть  знакомый, тоже  негоциант,  которому,
вероятно, известен адрес ее мужа, так как у него много дел с Америкой. Санин
упросил Донгофа сходить к тому знакомому, и - о радость! - Донгоф принес ему
адрес  Джеммина  мужа,  г-на Иеремии  Слокома  - М-г  J.  Slocum,  New-York,
Broadway, N 501.- Только адрес этот относится к 1863 году.
     - Будем надеяться,- воскликнул  Донгоф,- что  наша бывшая франкфуртская
красавица  еще  жива и не покинула Нью-Йорка! Кстати,- прибавил  он, понизив
голос,- а что та  русская дама, что,  помните,  гостила тогда  в Висбадене -
госпожа фон Бо... фон Бозолоф - еще жива?
     - Нет,- отвечал Санин,- она давно умерла.
     Донгоф поднял глаза, но, заметив, что Санин  отвернулся и нахмуился, не
прибавил ни слова - и удалился.
     В  тот же день Санин послал  письмо к г-же Джемме Словом в Нью-Йорк.  В
этом  письме  он  говорил  ей,что пишет  к  ней из  Франкфурта, куда приехал
единственно для того, чтобы отыскать ее следы;  что он очень хорошо сознает,
до какой степени он лишен малейшего  права на то,  чтобы она ему отозвалась;
что он ничем не  заслужил ее прощения  -  и  надеется только на то, что она,
среди счастливой обстановки, в которой находится, давно позабыла о самом его
существовании.  Он  прибавлял,  что решился напомнить  ей о себе  вследствие
случайного  обстоятельтва, которое  слишком  живо  возбудило  в  нем  образы
прошедшего; рассказал ей свою  жизнь, одинокую,  бессемейную,  безрадостную;
заклинал ее понять причины, побудившие его обратиться к  ней,  не  дать  ему
унести  в могилу горестное  сознание своей вины - давно выстраданной,  но не
прощенной  -  и порадовать  его хотя самой  краткой весточкой о том, как  ей
живется  в  этом  новом мире, куда  она  удалилась.  "Написав мне  хоть одно
слово,- так  кончил Санин  свое  письмо,- вы сделаете доброе дело, достойное
вашей  прекрасной  души,- и  я  буду  благодарить  вас  до последнего  моего
дыхания.  Я  остановился здесь, в  гостинице  Белого  лебедя (эти  слова  он
подчеркнул) и буду ждать - ждать до весны - вашего ответа".
     Он отправил это письмо и принялся ждать. Целых шесть недель прожил он в
гостинице, почти не выходя из комнаты и решительно никого  не видя. Никто не
мог написать к нему ни из России, ни откуда; и это было ему по сердцу; приди
на его имя письмо - он  уже знает, что  оно то, которого он ждет. Он читал с
утра до вечера - и не журналы, а

     /v 178

     серьезные  книги, исторические сочинения.  Эти продолжительные  чтения,
это безмолвие,  это улиткообразное, скрытое житье - все это пришлось как раз
под лад его  душевного строя: уж за это за одно спасибо Джемме ! Но жива  ли
она? Ответит ли она?
     Наконец пришло письмо - с американской почтовой маркой  -  из Нью-Йорка
на его имя.  Почерк адреса на  обертке был английский... Он не узнал  его, и
сердце в  нем  сжалось.  Не  разом  решился он надломить пакет. Он глянул на
подпись:  Джемма!  Слезы  так  и  брызнули  из  его глаз:  одно то,  что она
подписалась  своим  именем, без  фамилии  -  служило ему залогом примирения,
прощения!  Он  развернул тонкий  лист  синей  почтовой  бумаги  - фотография
выскользнула оттуда. Он поспешно ее поднял  - и так и обомлел: Джемма, живая
Джемма, молодая, какою он ее  знал  тридцать лет тому назад! Те же глаза, те
же  губы, тот же тип всего  лица!  На оборотной  стороне фотографии  стояло:
"Дочь моя,  Марианна".  Все  письмо  было  очень  ласково  и просто.  Джемма
благодарила Санина за то, что он не усумнился обратиться к ней, что он  имел
к  ней доверие; не скрывала от  него и того, что она точно после его бегства
пережила тяжелые  мгновенья, но тут  же прибавляла, что все-таки считает - и
всегда считала - свою встречу с ним за счастье, так как эта встреча помешала
ей сделаться женою  г-на  Клюбера и таким образом,  хотя косвенно,  но  была
причиной  ее  брака  с  теперешним ее  мужем, с которым  она  живет  вот уже
двадцать  восьмой год совершенно счастливо, в довольстве  и изобилии: дом их
известен всему  Нью-Йорку. Джемма  извещала Санина, что  у ней  пять человек
детей -  четыре  сына в  одна  восемнадцатилетняя  дочь, невеста, фотографию
которой она ему посылает, так как она, по  общему суждению, весьма похожа на
свою мать.  Печальные вести Джемма  приберегла к концу  письма. Фрау  Леноре
скончалась  в Нью-Йорке,  куда она последовала  за дочерью  и зятем,- однако
успела  порадоваться счастью  своих детей, понянчить внучат; Панталеоне тоже
собирался в Америку, но умер перед самым отъездом из Франкфурта.  "А Эмилио,
наш милый, несравненный Эмилио - погиб  славной смертью за свободу родины, в
Сицилии,   куда   он    отправился    в   числе   тех   "Тысячи",  


1 |  2 |  3 |  4 |  5 |  6 |  7 |  8 |  9 |  10 |  11 |  12 |  13 |  14 |  15 |  16 |  17 |  18 |  19 |  20 |  21 |  22 |  23 |  24 |  25 |  26 |  27 |  28 |  29 |  30 |  31 |