За жизнь писатель пережил многое – широкое признание и несправедливую критику, несчастную любовь и жизнь на чужбине. Был знаком со многими известными людьми современности. Часто думал о будущем своей Родины. И всегда – любил и восхищался русской природой. Всё это несомненно находило своё отражение в его творчестве.

 » Главная страница   » Фотогалерея   » Видеоматериалы
  :::: Романы ::::

» Дворянское гнездо
» Отцы и дети
» Дым
» Рудин
» Новь

  :::: Рассказы и повести ::::

» Первая любовь
» Записки охотника
» Муму
» Несчастная
» Вешние воды
» Ася
» Дневник лишнего человека
» Степной король Лир

  :::: Пьесы ::::

» Месяц в деревне
» Холостяк

  :::: Стихи ::::

» Все стихи Ивана Тургенева



Памятник И. С.Тургеневу на Манежной площади в Москве


Усадьба Тургенева в Спасское-Лутовиново


И.С.Тургенев



Вешние воды



г-ну иностранцу.  Санин отвечал,  не без  некоторого  труда,  тоже
по-немецки, что он очень рад... что услуга его была маловажная... и попросил
своих  гостей присесть. Герр  Клюбер поблагодарил  -  и, мгновенно  раскинув
фалды фрака,  опустился на стул,-  но опустился так легко и держался  на нем
так непрочно, что нельзя было не понять: "Человек этот сел из вежливости - и
сейчас  опять  вспорхнет!"  И  действительно,  он  немедленно  вспорхнул  и,
стыдливо  переступив  два  раза  ногами,  словно  танцуя,  объявил,  что,  к
сожалению, не может долее остаться, ибо спешит в свой магазин - дела  прежде
всего!-  но  так как завтра  воскресенье, то  он, с  согласия  фрау Леноре и
фрейлейн Джеммы, устроил  увеселительную прогулку в  Соден, на которую честь
имеет  пригласить  г-на иностранца, и  питает надежду,  что он не  откажется
украсить  ее своим присутствием. Санин  не  отказался ее украсить -  и  герр
Клюбер  отрекомендовался  вторично  и  ушел,   приятно  мелькая  панталонами
нежнейшего  горохового  цвета  и  столь  же  приятно  поскрипывая  подошвами
наиновейших сапогов.

     /v 106
     IX

     Эмиль, который  продолжал стоять лицом к окну  даже  после  приглашения
Санина  "присесть",cделал налево кругом, как только будущий его  родственник
вышел, и, ужимаясь по-ребячески  и краснея, спросил Санина, может ли  он еще
немного у него  остаться. "Мне  сегодня  гораздо лучше,-  прибавил  он,-  но
доктор запретил мне работать".
     -  Оставайтесь!  Вы мне  нисколько  не  мешаете,- воскликнул немедленно
Санин,который,  как  всякий  истый  русский, рад  был ухватиться  за  первый
попавшийся  предлог,лишь  бы  не  быть  самому  поставлену  в  необходимость
что-нибудь делать.
     Эмиль поблагодарил его - и в самое короткое время совершенно освоился и
с ним,-и с его квартирой;рассматривал его вещи,расспрашивал чуть не о каждой
из них: где он ее купил и какое ее  достоинство? Помог ему выбриться, причем
заметил,  что он напрасно  не отпускает  себе  усов;  сообщил ему,  наконец,
множество подробностей о своей матери, о сестре, о Панталеоне, даже о пуделе
Тарталье,обо всем их  житье-бытье.Всякое подобие робости исчезло в Эмиле; он
вдруг почувствовал чрезвычайное влечение к  Санину  - и вовсе не потому, что
тот   накануне   спас  его  жизнь,  а  потому,  что  человек  он  был  такой
симпатический! Он не  замедлил  доверить Санину все свои  тайны. С особенным
жаром  настаивал он  на том, что мама его  непременно хочет сделать  из него
купца  -  а  он  знаег, знает наверное, что рожден  художником,  музыкантом,
певцом;  что  театр  -  его  настоящее  призвание;что  даже  Панталеоне  его
поощряет, но  что г-н Клюбер  поддерживает маму, на  которую  имеет  большое
влияние; что самая мысль сделать из него торгаша принадлежит собственно г-ну
Клюберу,  по  понятиям которого ничего в мире  не может сравниться с званием
купца! Продавать сукно и бархат и надувать публику,брать с нее "Nаrrеп-,оdеr
Russen-Рrеisе" (дурацкие, или русские цены) - вот его идеал!
     - Ну, что ж! теперь  надо идти к нам! - воскликнул он, как только Санин
окончил свой туалет и написал письмо в Берлин.
     - Теперь еще рано,- заметил Санин.
     - Это  ничего не значит,- промолвил Эмиль, ласкаясь к нему.- Пойдемте !
Мы завернем на почту, а  оттуда  к нам. Джемма вам так  рада будет! Вы у нас
позавтракаете...  Вы   можете  сказать  что-нибудь  маме  обо  мне,  о  моей
карьере...
     - Ну, пойдемте,- сказал Санин, и они отправились.
     Х
     Джемма  ему  действительно  обрадовалась,  и   фрау  Леноре  его  очень
дружелюбно приветствовала:  видно  было, что он  накануне  произвел на обеих
впечатление   хорошее.   Эмиль   побежал   распоряжаться   насчет  завтрака,
предварительно шепнув Санину на ухо: "Не забудьте!"
     - Не забуду,-  отвечал Санин.  Фрау Леноре  не  совсем здоровилось: она
страдала мигренью - и, полулежа в кресле, старалась не шевелиться. На Джемме
была  широкая желтая блуза, перехваченная черным кожаным  поясом;  она  тоже
казалась  утомленной  и  слегка   побледнела;темноватые  круги  оттеняли  ее
глаза,но  блеск  их  не  умалился  от  того,  а  бледность  придавала что-то
таинственное и милое классически строгим чертам  ее лица. Санина  в тот день
особенно поразила

     /v 107

     изящная красота  ее  рук;когда  она поправляла и поддерживала  ими свои
темные,лоснистые кудри - взор его не мог оторваться от ее пальцев,  гибких и
длинных и отделенных дружка от дружки, как у Рафаэлевой Форнарины.
     На дворе  было очень  жарко; после завтрака Санин хотел было удалиться,
но ему заметили, что в  такой день лучше всего  не  двигаться с места,- и он
согласился;  он  остался. В  задней комнате,  в которой  он  сидел  с своими
хозяйками,  царствовала  прохлада; окна выходили в небольшой садик, заросший
акациями. Множество пчел,  ос и шмелей  дружно  и  жалко гудело в их  густых
ветках, осыпанных золотыми цветами;  сквозь полузакрытые  ставни и опущенные
сторы проникал в комнату этот немолчный звук: он говорил о зное, разлитом во
внешнем воздухе,-  и  тем слаще  становилась  прохлада  закрытого  и уютного
жилья.
     Санин разговаривал много, по-вчерашнему, но не о России и не  о русской
жизни. Желая угодить своему молодому другу, которого  тотчас после  завтрака
услали к г-ну  Клюберу  - практиковаться в  бухгалтерии,- он  навел  речь на
сравнительные выгоды и невыгоды художества и коммерции. Он не удивился тому,
что  фрау  Леноре  держала  сторону  коммерции,- он это ожидал;  но и Джемма
разделяла ее мнение.
     -  Коли ты  художник  и особенно  певец,-  утверждала она,  энергически
двигая  рукою  сверху  вниз,-  будь непременно на первом  месте! Второе  уже
никуда не годится; а кто знает, можешь ли ты достигнуть первого места?
     Панталеоне,  который также участвовал в разговоре (ему,  как давнишнему
слуге и  старому человеку,  дозволялось даже сидеть на  стуле  в присутствии
хозяев; итальянцы вообще не строги насчет этикета),- Панталеоне, разумеется,
стоял горой за художество. Правду сказать, доводы его  были  довольно слабы:
он  больше все толковал  о  том, что нужно прежде всего  обладать d'un certo
estro  d'ispirazione - неким порывом вдохновенья! Фрау  Леноре заметила ему,
что и он, конечно, обладал этим "еstrо", а между тем...
     - Я имел врагов,- сумрачно заметил Панталеоне.
     -   Да   почему   же  ты   знаешь   (итальянцы,  как  известно,   легко
"тыкаются"),что у Эмиля  врагов не  будет,если даже и  откроется  в нем  это
"еstrо"?
     - Ну  так делайте из него торгаша,- с досадой промолвил Панталеоне, - а
Джиован Баттиста так бы не поступил, хотя сам был кондитером!
     - Джиован  Баттиста,  муж мой, был человек благоразумный - и если он  в
молодости увлекался...
     Но уже старик ничего слышать не  хотел - и удалился, еще раз проговорив
с укоризной:
     - А! Джиован Баттиста!...
     Джемма воскликнула, что если б Эмиль чувствовал себя  патриотом и желал
посвятить  все  силы  свои  освобождению  Италии,  то,  конечно,  для такого
высокого и священного дела можно пожертвовать обеспеченной будущностью -  но
не для театра! Тут фрау  Леноре пришла в волнение и начала умолять свою дочь
не сбивать с толку, по крайней мере, брата и удовольствоваться  тем, что она
сама  такая отчаянная  республиканка!  Произнесши  эти  слова,  фрау  Леноре
заохала и стала жаловаться на голову, которая у нее была  "готова  лопнуть".
(Фрау Леноре, из уважения к гостю, говорила с дочерью по-французски.)
     Джемма  тотчас принялась ухаживать  за нею, тихонько  дула ей  на  лоб,
намочив его  сперва  одеколоном,  тихонько целовала  ее щеки, укладывала  ей
голову  в подушки,  запрещала  ей  говорить  -  и опять ее  целовала. Потом,
обратившись к Санину, она начала рассказывать ему полушутливым, полутронутым
тоном, какая у ней отличная мать и какая она была красавица!  "Что я говорю:
была! она и теперь - прелесть. Посмотрите, посмотрите; какие у ней глаза!"
     Джемма  мгновенно достала  из  кармана  белый платок,  закрыла  им лицо
матери и, медленно опуская кайму сверху вниз, обнажила постепенно лоб,

     /v 108

     брови  и  глаза  фрау  Леноры;подождала  и  попросила  открыть  их.  Та
повиновалась, Джемма вскрикнула  от  восхищения  (глаза у фрау  Леноры  были
действительно очень красивы) - и, быстро скользнув платком по  нижней, менее
правильной части лица своей матери, снова бросилась ее целовать. Фрау Леноре
смеялась,  и  слегка отворачивалась, и с притворным  усилием отстраняла свою
дочь. Та тоже притворялась, что борется с матерью, и ласкалась к ней - но не
по-кошачьи, не на французский манер, а с той  итальянской грацией, в которой
всегда  чувствуется  присутствие  силы. Наконец  фрау Леноре  объявила,  что
устала... Тогда Джемма тотчас присоветовала ей заснуть немножко,  тут же, на
кресле,  а мы с  господином русским -  "avec  le mosieur russe" - будем  так
тихи,  так  тихи...  как маленькие мыши -  "comme des pettites souris". Фрау
Леноре улыбнулась ей в ответ, закрыла глаза и, повздыхав немного, задремала.
Джемма  проворно  опустилась  на


1 |  2 |  3 |  4 |  5 |  6 |  7 |  8 |  9 |  10 |  11 |  12 |  13 |  14 |  15 |  16 |  17 |  18 |  19 |  20 |  21 |  22 |  23 |  24 |  25 |  26 |  27 |  28 |  29 |  30 |  31 |