За жизнь писатель пережил многое – широкое признание и несправедливую критику, несчастную любовь и жизнь на чужбине. Был знаком со многими известными людьми современности. Часто думал о будущем своей Родины. И всегда – любил и восхищался русской природой. Всё это несомненно находило своё отражение в его творчестве.

 » Главная страница   » Фотогалерея   » Видеоматериалы
  :::: Романы ::::

» Дворянское гнездо
» Отцы и дети
» Дым
» Рудин
» Новь

  :::: Рассказы и повести ::::

» Первая любовь
» Записки охотника
» Муму
» Несчастная
» Вешние воды
» Ася
» Дневник лишнего человека
» Степной король Лир

  :::: Пьесы ::::

» Месяц в деревне
» Холостяк

  :::: Стихи ::::

» Все стихи Ивана Тургенева



Памятник И. С.Тургеневу на Манежной площади в Москве


Усадьба Тургенева в Спасское-Лутовиново


И.С.Тургенев



Вешние воды



их таким
богатейшим, золотисто-пестрым, индийским фуляром!
     Наступил момент обеда - и все общество уселось за столик.

     ХVI

     Кому не известно, что такое немецкий обед? Водянистый суп с шишковатыми
клецками и корицей, разварная говядина, сухая, как пробка, с приросшим белым
жиром, ослизлым картофелем, пухлой свеклой и жеваным хреном, посинелый угорь
с капорцами и  уксусом, жареное с вареньем и неизбежная "Mehlspeise",  нечто
вроде  пудинга, с кисловатой красной подливкой; зато  вино и пиво хоть куда!
Точно таким обедом попотчевал соденский трактирщик  своих  гостей.  Впрочем,
самый обед прошел благополучно. Особенного оживления, правда, не замечалось;
оно не появилось даже  тогда, когда г-н Клюбер провозгласил тост за то, "что
мы любим!" (was wir lieben). Уж очень все было  пристойно и прилично . После
обеда подали кофе, жидкий, рыжеватый, прямо немецкий кофе.  Г-н Клюбер,  как
истый кавалер, попросил у Джеммы позволения  закурить сигару... Но тут вдруг
случилось нечто непредвиденное и уж точно неприятное - и даже неприличное!
     За одним из соседних столиков поместилось несколько офицеров майнцского
гарнизона. По их взглядам и перешептываньям можно было легко догадаться, что
красота Джеммы поразила их; один  из них, вероятно, уже успевший побывать во
Франкфурте,то и дело посматривал на нее, как на фигуру, ему хорошо знакомую:
он, очевидно, знал, кто она такая.  Он вдруг поднялся и со стаканом в руке -
гг.  офицеры  сильно  подпили,  и вся  скатерть перед  ними была установлена
бутылками  -  приблизился  к тому столу, за которым сидела  Джемма.  Это был
очень

     /v 114

     молодой белобрысый человек, с довольно приятными и даже  симпатическими
чертами  лица;  но  выпитое  им  вино   исказило  их:его  щеки  подергивало,
воспаленные глаза блуждали и приняли выражение дерзостное.  Товарищи сначала
пытались удержать его, но потом  пустили: была не была - что,  мол, из этого
выйдет?
     Слегка  покачиваясь  на  ногах,  офицер  остановился  перед  Джеммой  и
насильственно-крикливым  голосом,  в   котором,  мимо  его   воли,  все-таки
высказывалась борьба с самим собою, произнес: "Пью за здоровье прекраснейшей
кофейницы в целом Франкфурте, в целом мире (он разом "хлопнул" стакан) - и в
возмездие  беру этот  цветок, сорванный ее божественными пальчиками!"Он взял
со  стола  розу,  лежавшую  перед прибором  Джеммы.  Сначала она  изумилась,
испугалась и побледнела страшно... потом испуг в ней сменился  негодованием,
она вдруг покраснела вся, до самых волос - и ее глаза, прямо устремленные на
оскорбителя, в одно и то же время потемнели и вспыхнули, наполнились мраком,
загорелись огнем неудержимого  гнева.  Офицера,  должно  быть,  смутил  этот
взгляд;  он пробормотал  что-то невнятное, поклонился и пошел назад к своим.
Они встретили его смехом и легким рукоплесканьем.
     Г-н Клюбер внезапно поднялся со  стула и, вытянувшись во весь свой рост
и  надев  шляпу,  с  достоинством,  но не  слишком  громко,  произнес:  "Это
неслыханно.  Неслыханная  дерзость!"  (Unerhort!  Unerhorte  Frechheit)  - и
тотчас же,строгим голосом подозвав к себе кельнера, потребовал  немедленного
расчета...мало  того: приказал заложить  карету, причем  прибавил, что к ним
порядочным людям ездить нельзя, ибо они подвергаются оскорблениям! При  этих
словах  Джемма, которая продолжала сидеть на своем  месте не  шевелясь,-  ее
грудь  резко  и высоко поднималась,-  Джемма перевела  глаза  свои  на  г-на
Клюбера... и  так же пристально,  таким же точно  взором посмотрела на него,
как и на офицера. Эмиль просто дрожал от бешенства.
     -  Встаньте, мейн  фрейлейн,-  промолвил  все  с той  же строгостью г-н
Клюбер,- здесь вам неприлично оставаться. Мы расположимся там, в трактире!
     Джемма поднялась молча; он подставил ей руку калачиком, она подала  ему
свою - и он направился  к трактиру величественной  походкой, которая, так же
как  и осанка его, становилась все величественней и  надменней, чем более он
удалялся от места, где происходил обед.
     Бедный Эмиль поплелся вслед за ними. Но пока г-н Клюбер рассчитывался с
кельнером, которому он,  в виде штрафа, не дал на водку  ни одного крейсера,
Санин  быстрыми  шагами подошел  к  столу, за  которым сидели  офицеры  - и,
обратившись к оскорбителю Джеммы (он  в это мгновенье давал  своим товарищам
поочередно нюхать ее розу),- произнес отчетливо, по-французски:
     -  То,  что вы сейчас сделали, милостивый государь, недостойно честного
человека,  недостойно  мундира, который  вы носите,- и я пришел вам сказать,
что вы дурно воспитанный нахал!
     Молодой человек  вскочил на ноги, но другой офицер, постарше, остановил
его движением руки,заставил сесть и,повернувшись к Санину,спросил  его, тоже
по-французски:
     - Что, он родственник, брат или жених той девицы?
     - Я  ей совсем чужой человек,- воскликнул Санин,-  я  русский, но  я не
могу  равнодушно  видеть  такую дерзость; впрочем, вот  моя  карточка  и мой
адрес: господин офицер может отыскать меня.
     Сказав эти слова, Санин бросил на стол свою визитную карточку и в то же
время проворно схватил Джеммину  розу,  которую  один  из сидевших за столом
офицеров уронил к себе на тарелку. Молодой человек снова хотел было вскочить
со стула, но товарищ снова остановил его, промолвив:
     "Донгоф,   тише!"   (Dопhof,sei  still!).   Потом  сам   приподнялся  -
и,приложась к

     /v 115

     козырьку  рукою,  не без некоторого оттенка  почтительности в голосе  и
манерах,  сказал Санину,  что завтра  утром один офицер их полка будет иметь
честь явиться к нему на квартиру. Санин отвечал коротким поклоном и поспешно
вернулся к своим приятелям.
     Г-н Клюбер притворился,  что вовсе не заметил ни  отсутствия Санина, ни
его объяснения с г-ми  офицерами; он понукал кучера, запрягавшего лошадей, и
сильно гневался на его медлительность. Джемма тоже ничего не сказала Санину,
даже не взглянула на него: по сдвинутым ее бровям, по  губам, побледневшим и
сжатым,  по самой ее неподвижности можно было понять,  что у ней нехорошо на
душе. Один Эмиль явно  желал заговорить с Саниным, желал расспросить его: он
видел, как  Санин  подошел к офицеам, видел, как он подал им что-то белое  -
клочок бумажки, записку,  карточку  ... Сердце билось  у бедного юноши, щеки
пылали, он готов был броситься на шею к Санину, готов был заплакать или идти
тотчас вместе с ним расколотить  в пух и прах всех этих противных  офицеров!
Однако он удержался и удовольствовался тем, что внимательно следил за каждым
движением своего благородного русского друга!
     Кучер наконец заложил лошадей; все общество село в карету. Эмиль, вслед
за  Тартальей, взобрался  на козлы; ему  там было  привольнее,  да и Клюбер,
которого он видеть не мог равнодушно, не торчал перед ним.
     Во  всю  дорогу  герр Клюбер  разглагольствовал... и  разглагольствовал
один;  никто, никто не  возражал  ему,  да никто и не соглашался  с  ним. Он
особенно  настаивал  на  том,  как напрасно  не  послушались его,  когда  он
предлагал обедать в закрытой беседке. Никаких неприятностей бы не произошло!
Потом он  высказал несколько резких и даже либеральных суждений насчет того,
как  правительство  непростительно  потакает  офицерам,  не  наблюдает за их
дисциплиной  и  не  довольно  уважает  гражданский   элемент  общества   das
burgerliche  Element  in  der  Societat)  -  и  как  от  этого  со  временем
возрождаются неудовольствия,  от которых уже  недалеко  до революции, ! чему
печальным примером (тут  он вздохнул  сочувственно,  но строго) -  печальным
примером служит Франция! Однако  тут же  присовокупил, что лично благоговеет
перед властью и никогда... никогда!.. революционером не будет -  но не может
не  выразить  своего... неодобрения  при  виде  такой  распущенности!  Потом
прибавил еще несколько общих замечаний о нравственности и безнравственности,
о приличии и чувстве достоинства!
     В течение  всех этих "разглагольствований" Джемма, которая уже во время
дообеденной прогулки не совсем казалась  довольной г-м Клюбером - оттого она
и  держалась  в  некотором  отдалении  от  Санина  и  как  бы  смущалась его
присутствием,- Джемма явно стала стыдиться своего жениха! под  конец поездки
она положительно страдала и  хотя по-прежнему  не заговаривала с Саниным, но
вдруг бросила на него умоляющий  взор...  С своей стороны он ощущал  гораздо
более жалости к ней, чем негодования  против г-на  Клюбера; он даже  втайне,
полусознательно  радовался всему, что случилось в продолжение того дня, хотя
и мог ожидать вызова на следующее утро.
     Мучительная эта partie de plaisir прекратилась наконец. Высаживая перед
кондитерской Джемму из кареты, Санин, ни слова не говоря, положил  ей в руку
возвращенную  им  розу. Она вся вспыхнула,  стиснула  его  руку и  мгновенно
спрятала розу. Он не хотел войти в дом, хотя вечер только что

     /v 116

     начинался.  Она  сама его  не пригласила. Притом появившийся на крыльце
Панталеоне объявил, что фрау Леноре  почивает. Эмилио застенчиво простился с
Саниным;  он  словно  дичился его:  уж


1 |  2 |  3 |  4 |  5 |  6 |  7 |  8 |  9 |  10 |  11 |  12 |  13 |  14 |  15 |  16 |  17 |  18 |  19 |  20 |  21 |  22 |  23 |  24 |  25 |  26 |  27 |  28 |  29 |  30 |  31 |