За жизнь писатель пережил многое – широкое признание и несправедливую критику, несчастную любовь и жизнь на чужбине. Был знаком со многими известными людьми современности. Часто думал о будущем своей Родины. И всегда – любил и восхищался русской природой. Всё это несомненно находило своё отражение в его творчестве.

 » Главная страница   » Фотогалерея   » Видеоматериалы
  :::: Романы ::::

» Дворянское гнездо
» Отцы и дети
» Дым
» Рудин
» Новь

  :::: Рассказы и повести ::::

» Первая любовь
» Записки охотника
» Муму
» Несчастная
» Вешние воды
» Ася
» Дневник лишнего человека
» Степной король Лир

  :::: Пьесы ::::

» Месяц в деревне
» Холостяк

  :::: Стихи ::::

» Все стихи Ивана Тургенева



Памятник И. С.Тургеневу на Манежной площади в Москве


Усадьба Тургенева в Спасское-Лутовиново


И.С.Тургенев



Дневник лишнего человека



ему еще долго осталось биться и есть о чем сожалеть! 
   Мать моя, напротив, обращалась со мной всегда одинаково, ласково, но холодно. 
В детских книгах часто встречаются такие матери, нравоучительные и 
справедливые. Она меня любила; но я ее не любил. Да! я чуждался моей 
добродетельной матери и страстно любил порочного отца. 
   Но для сегодняшнего дня довольно. Начало есть, а уж о конце, какой бы он ни 
был, мне нечего заботиться. Это дело моей болезни. 
   
   21 марта 
   Сегодня удивительная погода. Тепло, ясно; солнце весело играет на талом снеге; 
все блестит, дымится, каплет; воробьи как сумасшедшие кричат около отпотевших 
темных заборов; влажный воздух сладко и страшно раздражает мне грудь. 
   Весна, весна идет! Я сижу под окном и гляжу через речку в поле. О природа! 
природа! Я так тебя люблю, а из твоих недр вышел неспособным даже к жизни. 
Вон прыгает самец воробей с растопыренными крыльями; он кричит -- и каждый 
звук его голоса, каждое взъерошенное перышко на его маленьком теле дышит 
здоровьем и силой... 
   Что ж из этого следует? Ничего. Он здоров и имеет право кричать и ерошиться; а 
я болен и должен умереть -- вот и все. Больше об этом говорить не стоит. А 
слезливые обращения к природе уморительно смешны. Возвратимся к рассказу. 
   Рос я, как уже сказано, очень дурно и невесело. Братьев и сестер у меня не было. 
Воспитывался я дома. Да и чем бы стала заниматься моя матушка, если б меня 
отдали в пансион или в казенное заведение? На то и дети, чтоб родители не 
скучали. Жили мы большей частью в деревне, иногда приезжали в Москву. Были у 
меня гувернеры и учители, как водится; особенно памятным остался мне один 
худосочный и слезливый немец, Рикман, необыкновенно печальное и судьбою 
пришибенное существо, бесплодно сгоравшее томительной тоской по далекой 
родине. Бывало, возле печки, в страшной духоте тесной передней, насквозь 
пропитанной кислым запахом старого кваса, сидит небритый мой дядька Василий, 
по прозвищу Гусыня, в вековечном своем казакине из синей дерюги, -- сидит и 
играет в свои козыри с кучером Потапом, только что обновившим белый, как 
кипень, овчинный тулуп и несокрушимые смазные сапоги, -- а Рикман за 
перегородкой поет: 
   
   Herz, mein Herz, warum so traurig? 
   Was bek?mmert dich so sehr? 
   S'ist ja sch?n im fremden Lande -- 
   Herz, mein Herz, -- was willst du mehr? {*} 
   {* "Сердце, сердце мое, почему ты так печально? Что тебя так огорчает? Ведь в 
чужой стране прекрасно -- сердце, сердце мое, чего же ты еще хочешь? (нем.)} 
   
   После смерти отца мы окончательно перебрались на житье в Москву. Мне было 
тогда двенадцать лет. Отец мой умер ночью, от удара. Не забуду я этой ночи. Я 
спал крепко, как обыкновенно спят все дети; но, помню, мне даже сквозь сон 
чудилось тяжелое и мерное храпенье. Вдруг я чувствую: кто-то меня берет за плечо 
и толкает. Открываю глаза: передо мной дядька. "Что такое?" -- "Ступайте, 
ступайте, Алексей Михайлыч кончается..." Я, как сумасшедший, из постели вон -- 
в спальню. Гляжу: отец лежит с закинутой назад головой, весь красный, и 
мучительно хрипит. В дверях толпятся люди с перепуганными лицами; в передней 
кто-то сиплым голосом спрашивает: "Послали за доктором?" На дворе лошадь 
выводят из конюшни, ворота скрипят, сальная свечка горит в комнате на полу; 
маменька тут же убивается, не теряя, впрочем, ни приличия, ни сознания 
собственного достоинства. Я бросился на грудь отцу, обнял его, залепетал: 
"Папаша, папаша..." Он лежал неподвижно и как-то странно щурился. Я взглянул 
ему в лицо -- невыносимый ужас захватил мне дыхание; я запищал от страха, как 
грубо схваченная птичка, -- меня стащили и отвели. Еще накануне он, словно 
предчувствуя свою


1 |  2 |  3 |  4 |  5 |  6 |  7 |  8 |  9 |  10 |  11 |  12 |  13 |  14 |  15 |  16 |  17 |  18 |  19 |  20 |  21 |  22 |  23 |  24 |  25 |  26 |  27 |  28 |