За жизнь писатель пережил многое – широкое признание и несправедливую критику, несчастную любовь и жизнь на чужбине. Был знаком со многими известными людьми современности. Часто думал о будущем своей Родины. И всегда – любил и восхищался русской природой. Всё это несомненно находило своё отражение в его творчестве.

 » Главная страница   » Фотогалерея   » Видеоматериалы
  :::: Романы ::::

» Дворянское гнездо
» Отцы и дети
» Дым
» Рудин
» Новь

  :::: Рассказы и повести ::::

» Первая любовь
» Записки охотника
» Муму
» Несчастная
» Вешние воды
» Ася
» Дневник лишнего человека
» Степной король Лир

  :::: Пьесы ::::

» Месяц в деревне
» Холостяк

  :::: Стихи ::::

» Все стихи Ивана Тургенева



Памятник И. С.Тургеневу на Манежной площади в Москве


Усадьба Тургенева в Спасское-Лутовиново


И.С.Тургенев



Степной король Лир



Степной король Лир



     Нас было человек шесть, собравшихся в один зимний  вечер  у  старинного
университетского товарища. Беседа зашла о Шекспире, об его типах, о том, как
они глубоко и верно выхвачены из самых недр человеческой "сути". Мы особенно
удивлялись их жизненной правде, их вседневности; каждый из нас  называл  тех
Гамлетов, тех Отелло, тех Фальстафов, даже тех Ричардов Третьих  и  Макбетов
(этих последних, правда, только в  возможности),  с  которыми  ему  пришлось
сталкиваться.
     - А я, господа, - воскликнул наш хозяин, человек уже пожилой, -  знавал
одного короля Лира!
     - Как так? - опросили мы его.
     - Да так же. Хотите, я расскажу вам?
     - Сделайте одолжение.
     И наш приятель немедленно приступил к повествованию.

I


     "Все мое детство, - начал он, - и первую молодость до пятнадцатилетнего
возраста я провел в деревне, в имении моей матушки,  богатой  помещицы  ...й
губернии. Едва ли не самым резким впечатлением  того  уже  далекого  времени
осталась в моей памяти фигура  нашего  ближайшего  соседа,  некоего  Мартына
Петровича Харлова. Да и трудно было бы изгладиться тому впечатлению: ничего,
подобного Харлову, я  уже  в  жизни  потом  не  встречал.  Представьте  себе
человека росту исполинского! На громадном туловище сидела, несколько искоса,
без  всякого  признака  шеи,  чудовищная  голова;  целая   копна   спутанных
желто-седых  волос  вздымалась  над  нею,  зачинаясь  чуть   не   от   самых
взъерошенных бровей. На обширной площади сизого, как бы  облупленного,  лица
торчал здоровенный шишковатый нос, надменно  топорщились  крошечные  голубые
глазки и раскрывался рот, тоже крошечный, но кривой,  растресканный,  одного
цвета с остальным  лицом.  Голос  из  этого  рта  выходил  хотя  сиплый,  но
чрезвычайно крепкий и зычный... Звук  его  напоминал  лязг  железных  полос,
везомых в телеге по дурной мостовой - и говорил Харлов, точно кричал кому-то
в сильный ветер  через  широкий  овраг.  Трудно  было  сказать,  что  именно
выражало лицо Харлова,  так  оно  было  пространно...  Одним  взглядом  его,
бывало, и не окинешь! Но неприятно оно не было - некоторая даже  величавость
замечалась в нем, только уж очень оно было дивно и необычно. И  что  у  него
были за руки - те же подушки! Что за пальцы, что за ноги!  Помнится,  я  без
некоторого почтительного ужаса не мог взирать на двухаршинную спину  Мартына
Петровича, на его плечи, подобные мельничным жерновам. Но особенно  поражали
меня его уши! Совершенные калачи - с  завертками  и  выгибами;  щеки  так  и
приподнимали их с обеих сторон. Носил Мартын Петрович -  и  зиму  и  лето  -
казакин из зеленого  сукна,  подпоясанный  черкесским  ремешком,  и  смазные
сапоги; галстуха я никогда на нем не видал, да и вокруг чего подвязал бы  он
галстух? Дышал он протяжно и тяжко, как бык, но ходил без шума.  Можно  было
подумать, что, попавши  в  комнату,  он  постоянно  боялся  все  перебить  и
опрокинуть, и потому передвигался с места на  место  осторожно,  все  больше
боком,  словно  крадучись.  Силой  он  обладал  истинно   геркулесовской   и
вследствие этого пользовался большим почетом в околотке: народ  наш  до  сих
пор  благоговеет  перед  богатырями.  Про  него  даже   сложились   легенды:
рассказывали, что он однажды в лесу встретился с медведем и чуть не  поборол
его; что, застав у себя на  пасеке  чужого  мужика-вора,  он  его  вместе  с
телегой и лошадью перебросил через плетень,  и  тому  подобное.  Сам  Харлов
никогда не хвастался своей силой. "Коли десница  у  меня  благословенная,  -
говаривал он, - так на то была воля божия!" он был горд;.  только  не  силою
своею он гордился, а своим званием, происхождением, своим умом-разумом.
     - Наш род от вшеда (он так выговаривал слово швед);  от  вшеда  Харлуса
ведется, - уверял от, -  в  княжение  Ивана  Васильевича  Темного  (вон  оно
когда!) приехал в Россию; и не пожелал тот вшед Харлус быть чухонским графом
- а пожелал быть российским дворянином и в золотую книгу записался. Вот  мы,
Харловы,  откуда  взялись!..  И  по  той  самой  причине  мы  все,  Харловы,
урождаемся белокурые, очами светлые и чистые лицом! потому снеговики!
     - Да, Мартын Петрович, -  попытался  я  было  возразить  ему,  -  Ивана
Васильевича Темного не было вовсе, а был  Иван  Васильевич  Грозный.  Темным
прозывался великий князь Василий Васильевич.
     - Ври еще! - спокойно ответил мне Харлов, - коли я  говорю,  стало  оно
так!
     Однажды матушка вздумала похвалить его в  глаза  за  его  действительно
замечательное бескорыстие.
     - Эх, Наталья Николаевна! - промолвил он почти с досадой, -  нашли,  за
что хвалить!  Нам,  господам,  нельзя  инако;  чтоб  никакой  смерд,  земец,
подвластный человек и думать о нас худого не дерзнул! Я  -  Харлов,  фамилию
свою вон откуда веду... (тут он показал пальцем  куда-то  очень  высоко  над
собою в потолок) и чести чтоб во мне не было?! Да как это возможно?
     В другой раз вздумалось гостившему у моей  матушки  заезжему  сановнику
подтрунить над Мартыном Петровичем. Тот опять  заговорил  о  вшеде  Харлусе,
который выехал в Россию...
     - При царе Горохе? - перебил сановник.
     - Нет, не при царе  Горохе,  а  при  великом  князе  Иване  Васильевиче
Темном.
     - А я так полагаю, - продолжал сановник, - что род ваш гораздо  древнее
и восходит даже до  времен  допотопных,  когда  водились  еще  мастодонты  и
мегалотерии...
     Эти ученые термины были совершенно неизвестны Мартыну Петровичу; но  он
понял, что сановник трунит над ним.
     - Может быть, - брякнул он, - наш род точно оченно древний; в то время,
как мой пращур в Москву прибыл, сказывают, жил в ней дурак  не  хуже  вашего
превосходительства, а такие дураки нарождаются только раз в тысячу лет.
     Сановник  взбеленился,  а  Харлов  качнул   головой   назад,   выставил
подбородок, фыркнул да и был таков. Дня два спустя он снова явился.  Матушка
начала упрекать его. "Урок ему, сударыня, - перебил Харлов, - не  наскакивай
зря, спросись прежде, с кем дело имеешь. Млад еще больно, учить  его  надо".
Сановник был почти одних лет с Харловым; но этот исполин привык  всех  людей
считать недорослями. Очень уж он на себя надеялся  и  решительно  никого  не
боялся. "Разве мне могут что сделать? Где такой человек на  свете  есть?"  -
спрашивал он и вдруг принимался хохотать коротким, но оглушительным хохотом.


II


     Матушка моя была очень разборчива на знакомства, но Харлова принимала с
особенным радушием и многое ему слушала: он, лет двадцать пять  тому  назад,
спас ей жизнь, удержав ее карету на краю глубокого оврага, куда  лошади  уже
свалились. Постромки и шлеи порвались, а Мартын Петрович так и  не  выпустил
из рук схваченного им колеса - хотя кровь брызнула  у  него  из-под  ногтей.
Матушка моя и женила  его:  она  выдала  за  него  семнадцатилетнюю  сироту,
воспитанную у ней в доме; ему тогда минуло сорок лет. Жена Мартына Петровича
была собой тщедушна, он, говорят, на ладони внес ее к себе в дом,  и  пожила
она с ним недолго; однако родила ему двух дочерей. Матушка моя  и  после  ее
смерти продолжала оказывать покровительство Мартыну Петровичу; она поместила
старшую дочь его в губернский пансион, потом сыскала ей мужа - и  уже  имела
другого на примете для второй.
     Харлов был хозяин порядочный, землицы за ним водилось десятин с триста,
и обстроился он помаленьку, а уж как крестьяне ему повиновались - об этом  я
толковать нечего! По тучности своей Харлов почти  никуда  не  ходил  пешком:
земля его не носила. Он всюду разъезжал на низеньких беговых дрожках  и  сам
правил лошадью, чахлой, тридцатилетней кобылой, со шрамом от раны на  плече:
эту рану она получила в бородинском сражении под вахмистром кавалергардского
полка. Лошадь эта постоянно хромала как-то на все четыре  ноги  разом;  идти
шагом она не могла, а  только  перетрусывала  рысцой,  вприпрыжку;  ела  она
чернобыльник и полынь по межам,  чего  я  ни  за  какой  другой  лошадью  не
замечал. Помнится, я всегда недоумевал, как могла эта полуживая кляча возить
такую страшную  тяжесть.  Я  не  смею  повторить,  сколько  в  нашем  соседе
насчитывали пудов. За спиной Мартына Петровича помещался на беговых  дрожках
его черномазый казачок Максимка. Прижавшись всем  телом  и


1 |  2 |  3 |  4 |  5 |  6 |  7 |  8 |  9 |  10 |  11 |  12 |  13 |  14 |  15 |  16 |  17 |  18 |  19 |  20 |  21 |  22 |  23 |  24 |  25 |  26 |  27 |  28 |  29 |  30 |  31 |