За жизнь писатель пережил многое – широкое признание и несправедливую критику, несчастную любовь и жизнь на чужбине. Был знаком со многими известными людьми современности. Часто думал о будущем своей Родины. И всегда – любил и восхищался русской природой. Всё это несомненно находило своё отражение в его творчестве.

 » Главная страница   » Фотогалерея   » Видеоматериалы
  :::: Романы ::::

» Дворянское гнездо
» Отцы и дети
» Дым
» Рудин
» Новь

  :::: Рассказы и повести ::::

» Первая любовь
» Записки охотника
» Муму
» Несчастная
» Вешние воды
» Ася
» Дневник лишнего человека
» Степной король Лир

  :::: Пьесы ::::

» Месяц в деревне
» Холостяк

  :::: Стихи ::::

» Все стихи Ивана Тургенева



Памятник И. С.Тургеневу на Манежной площади в Москве


Усадьба Тургенева в Спасское-Лутовиново


И.С.Тургенев



Степной король Лир



 лицом  к  своему
барину и упираясь босыми ногами в заднюю ось дрожек, он казался листиком или
червяком, случайно приставшим к воздвигавшейся перед ним  исполинской  туше.
Тот же казачок раз в неделю брил  Мартына  Петровича.  Для  исполнения  этой
операции он, говорят, становился на  стол;  иные  шутники  уверяли,  что  он
принужден был бегать  вокруг  подбородка  своего  барина.  Харлов  не  любил
подолгу сидеть дома, и потому его частенько можно было видеть разъезжающим в
своем неизменном экипаже, с вожжами в  одной  руке  (другою  он  хватски,  с
вывертом локтя, опирался на колено), с крошечным старым  картузом  на  самом
верху головы. Он бодро  посматривал  кругом  своими  медвежьими  глазенками,
окликал громовым голосом  всех  встречных  мужиков,  мещан,  купцов;  попам,
которых очень не любил, посылал крепкие посулы и  однажды,  поравнявшись  со
мною (я вышел прогуляться с ружьем), так заатукал на лежавшего возле  дороги
зайца, что стон и звон стояли у меня в ушах до самого вечера.


III


     Матушка моя, как я уже сказал, радушно принимала Мартына Петровича; она
знала, какое глубокое уважение он питал к ее особе. "Барыня! госпожа! Нашего
поля ягодка", - так отзывался он о ней. Он величал  ее  благодетельницей,  а
она видела в нем преданного великана, который не усомнился бы пойти  за  нее
один на целую ватагу  мужиков;  и  хотя  не  предвиделось  даже  возможности
подобного столкновения, однако, по понятиям  матушки,  при  отсутствии  мужа
(она рано овдовела) таким  защитником,  как  Мартын  Петрович,  брезгать  не
следовало. Притом же человек он был прямой, ни в ком не заискивал, денег  не
занимал, вина не пил - и глуп тоже  не  был,  хотя  образования  не  получил
никакого. Матушка доверяла Мартыну Петровичу. Когда ей вздумалось  составить
духовное завещание, она потребовала его в  свидетели,  и  он  нарочно  ездил
домой за железными круглыми очками, без которых писать не мог; и с очками-то
на носу он едва-едва, в течение четверти  часа,  пыхтя  и  отдуваясь,  успел
начертать свой чин, имя, отчество и фамилию, причем буквы  ставил  огромные,
четырехугольные, с титлами и хвостами, а совершив свой  труд,  объявил,  что
устал и что ему - что писать, что блох ловить - все едино. Да,  матушка  его
уважала... Однако дальше столовой его у нас не пускали. Уж очень сильный шел
от него дух: землей отдавало от него, лесным дромом,  тиной  болотной.  "Как
есть леший!" - уверяла моя старая няня. К обеду Мартыну Петровичу ставили  в
углу особый стол, и он этим не обижался - он знал, что другим  неловко  было
сидеть с ним рядом, да и ему было привольнее есть;  а  ел  он  так,  как,  я
полагаю, не едал никто со времен Полифэма. Для него всегда  в  самом  начале
обеда припасали, в видах предосторожности, горшок каши фунтов в шесть: "А то
ведь ты меня объешь!" - говаривала  матушка.  "И  то,  сударыня,  объем!"  -
отвечал, ухмыляясь, Мартын Петрович.
     Матушка любила слушать его  рассуждения  о  каком-нибудь  хозяйственном
предмете; но долго не могла выдерживать его голос.
     - Что это, мой батюшка! -  восклицала  она,  -  ты  бы  от  этого  хоть
долечился, что ли! Совсем оглушил меня. Этакая труба!
     - Наталья Николаевна! Благодетельница!  -  отвечал  обыкновенно  Мартын
Петрович. - Я в своей гортани не волен. Да и какое  лекарство  меня  пронять
может - извольте посудить? Я вот лучше помолчу маленечко.
     Действительно, я полагаю, никакое лекарство не могло бы пронять Мартына
Петровича. Он же никогда и болен не бывал.
     Рассказывать он не умел и не любил. "От долгих речей одышка бывает",  -
замечал он с укоризной. Только когда его наводили  на  двенадцатый  год  (он
служил в ополчении и получил бронзовую медаль, которую по  праздникам  носил
на владимирской ленточке), когда его расспрашивали про французов, он сообщал
кой-какие анекдоты, хотя постоянно уверял  притом,  что  никаких  французов,
настоящих, в Россию не приходило, а так, мародеришки с голодухи набежали, и.
что он много этой швали по лесам колачивал.


IV


     А между тем и на этого несокрушимого, самоуверенного исполина  находили
минуты меланхолии и раздумья. Без всякой видимой причины  он  вдруг  начинал
скучать; запирался один к себе в комнату и гудел - именно гудел,  как  целый
пчелиный рой; либо призывал казачка Максимку и  приказывал  ему  или  читать
вслух из единственной, забредшей к нему  в  дом  книги,  разрозненного  тома
новиковского "Покоящегося трудолюбца", или петь.  И  Максимка,  который,  по
странной  игре  случая,  умел  читать  по  складам,  принимался,  с  обычным
перерубанием слов и  перестановлением  ударений,  выкрикивать  фразы,  вроде
следующей: "Но че-ловек страстный выводит из сего пустого места, кото-рое он
находит в тварях, совсем противные следствия. Каждая тварь особо, ска-зывает
он, не сильна сделать меня счас-тливым!" и т. д.  {"Покоящийся  трудолюбец",
периодическое издание и т. д., Москва, 1785 г. Часть 3-я. Стран. 23,  строка
11 сверху.} - или затягивал тончайшим голоском заунывную песенку, в  которой
только можно было разобрать, что: "И... и...  э...  и...  э...  и...  Ааа...
ска!.. О... у... у... би... и... и... и...  ла!"  А  Мартын  Петрович  качал
головою, упоминал о бренности, о том, что все  пойдет  прахом,  увянет,  яко
былие; прейдет - и не будет!  Попалась  ему  как-то  картинка,  изображавшая
горящую свечу, в которую со всех сторон, напрягши щеки,  дуют  ветры;  внизу
стояла подпись:
     "Такова жизнь человеческая!" Очень понравилась  ему  эта  картинка;  он
повесил ее у себя в кабинете; но в обыкновенное,  не  меланхолическое  время
перевертывал ее лицом к стене, чтобы не смущала. Харлов, этот колосс, боялся
смерти! К помощи религии, к молитве он, впрочем,  и  в  припадке  меланхолии
прибегал редко; он и тут больше надеялся на свой собственный ум.  Набожности
в нем особенной не было; его в церкви не часто видали; правда,  он  говорил,
что не ходит туда по той будто причине, что по размеру  тела  своего  боятся
выдавить всех вон. Припадок обыкновенно кончался тем,  что  Мартын  Петрович
начнет посвистывать - и вдруг громогласным голосом  прикажет  заложить  себе
дрожки и покатит куда-нибудь по соседству, не без удали  потрясая  свободной
рукою над козырьком картуза, как бы желая сказать, что нам, мол, теперь  все
- трын-трава! Русский был человек.


V


     Силачи,  подобные  Мартыну  Петровичу,  бывают  большей  частью   нрава
флегматического; он, напротив того,  довольно  легко  раздражался.  Особенно
выводил его из терпения приютившийся в нашем доме, в качестве не то шута, не
то нахлебника, брат его покойной  жены  -  некто  Бычков,  с  младых  ногтей
прозванный Сувениром и так уже оставшийся Сувениром для всех, даже для слуг,
которые, правда, величали его Сувениром Тимофеичем. Настоящего своего  имени
он, кажется, и сам не знал. Это был  человек  мизерный,  всеми  презираемый:
приживальщик, одним словом. С одной стороны  рта  у  него  недоставало  всех
зубов, отчего его маленькое морщинистое лицо казалось искривленным. Он вечно
суетился, егозил: в девичью заберется или в контору, на слободку к попам,  а
не то к старосте в избу; отовсюду его гонят,  а  он  только  пожимается,  да
щурит свои косые глазки, да смеется дрянно, жидко,  точно  бутылку  полощет.
Мне всегда казалось, что, будь у Сувенира деньги, самый бы скверный  человек
из него вышел, безнравственный, злой, даже жестокий. Бедность  поневоле  его
"сократила". Пить позволялось ему только в праздники. Одевали его  прилично,
по приказанию матушки, так как он по вечерам составлял ее партию в пикет или
бостон. Сувенир то и дело твердил: "Я вот, позвольте, я чичас, чичас". - "Да
что чичас?" - с досадой спросит  его  матушка.  Он  мгновенно  откинет  руки
назад,  струсит  и  лепечет:  "Как  прикажете-с!"  Под  дверями   послушать,
посплетничать, а главное "шпынять", дразнить - другой у него заботы не  было
- и "шпынял" он так, как будто имел на то право, как будто мстил за  что-то.
Мартына Петровича он звал братцем и надоедал ему пуще  горькой  редьки.  "Вы
сестрицу Маргариту Тимофеевну за  что  уморили?"  -  приставал  он  к  нему,
вертясь перед ним и хихикая. Однажды Мартын Петрович  сидел  в  биллиардной,
прохладной комнате, в которой никто никогда ни одной мухи не


1 |  2 |  3 |  4 |  5 |  6 |  7 |  8 |  9 |  10 |  11 |  12 |  13 |  14 |  15 |  16 |  17 |  18 |  19 |  20 |  21 |  22 |  23 |  24 |  25 |  26 |  27 |  28 |  29 |  30 |  31 |