За жизнь писатель пережил многое – широкое признание и несправедливую критику, несчастную любовь и жизнь на чужбине. Был знаком со многими известными людьми современности. Часто думал о будущем своей Родины. И всегда – любил и восхищался русской природой. Всё это несомненно находило своё отражение в его творчестве.

 » Главная страница   » Фотогалерея   » Видеоматериалы
  :::: Романы ::::

» Дворянское гнездо
» Отцы и дети
» Дым
» Рудин
» Новь

  :::: Рассказы и повести ::::

» Первая любовь
» Записки охотника
» Муму
» Несчастная
» Вешние воды
» Ася
» Дневник лишнего человека
» Степной король Лир

  :::: Пьесы ::::

» Месяц в деревне
» Холостяк

  :::: Стихи ::::

» Все стихи Ивана Тургенева



Памятник И. С.Тургеневу на Манежной площади в Москве


Усадьба Тургенева в Спасское-Лутовиново


И.С.Тургенев



Степной король Лир



казался исполином; но в какое  он  был  одет
рубище и как опустился весь!
     - Точно так, - отвечал я, - я сын Натальи Николаевны Б.
     - Здравствует?
     - Матушка моя здорова. Она очень огорчилась м вашим отказом, - прибавил
я, - она никак не ожидала, что вы не захотите к ней приехать.
     Мартын Петрович понурился.
     - А был ты... там? - спросил он, качнув в сторону головою.
     - Где?
     - Там... на усадьбе. Не был?  Сходи.  Что  тебе  здесь  делать?  Сходи.
Разговаривать со мной нечего. Не люблю.
     Он помолчал.
     - Тебе бы все с ружьем баловаться! В младых летах будучи, и я  по  этой
дорожке бегал. Только отец у меня... а я его уважал;  во  как!  не  то,  что
нынешние. Отхлестал отец меня арапником - и шабаш! Полно баловаться!  Потому
я его уважал... У!.. Да...
     Харлов опять помолчал.
     - А ты здесь не оставайся, - начал он снова. - Ты на усадьбу сходи. Там
теперь хозяйство идет на славу. Володька... - Тут  он  на  миг  запнулся.  -
Володька у меня на все руки. Молодец! Ну да и бестия же!
     Я не знал, что сказать; Мартын Петрович говорил очень спокойно.
     - И дочерей посмотри. Ты, чай, помнишь, у меня были  дочери.  Они  тоже
хозяйки... ловкие.  А  я  стар  становлюсь,  брат;  отстранился.  На  покой,
знаешь...
     "Хорош покой!" - подумал я,  взглянув  кругом.  -  Мартын  Петрович!  -
промолвил я вслух. - Вам непременно надо к нам приехать.
  Харлов глянул на меня.
     - Ступай, брат, прочь; вот что.
     - Не огорчайте маменьку, приезжайте.
     -  Ступай,  брат,  ступай,  -  твердил  Харлов.  -  Что  тебе  со  мной
разговаривать?
     - Если у вас экипажа нет, маменька вам свой пришлет.
     - Ступай!
     - Да, право же,  Мартын  Петрович!  Харлов  опять  понурился  -  и  мне
показалось, что его  потемневшие,  как  бы  землей  перекрытые  щеки  слегка
покраснели.
     - Право, приезжайте, - продолжал я.  -  Что  вам  тут  сидеть-то?  Себя
мучить?
     - Как так мучить, - промолвил он с расстановкой.
     - Да так же - мучить? - повторил я. Харлов замолчал  и  словно  в  думу
погрузился.  Ободренный  этим  молчаньем,  я   решился   быть   откровенным,
действовать прямо, начистоту. (Не забудьте - мне было всего пятнадцать лет.)
     - Мартын Петрович! - начал я, усаживаясь возле него. - Я ведь все знаю,
решительно все! Я знаю, как ваш зять с вами поступает - конечно, с  согласия
ваших дочерей. И теперь вы в таком положении... Но зачем же унывать?
     Харлов все молчал и только удочку уронил, а я-то - каким умницей, каким
философом я себя чувствовал!
     - Конечно, - заговорил я снова, - вы  поступили  неосторожно,  что  все
отдали вашим дочерям. Это было очень великодушно с вашей стороны - и  я  вас
упрекать не стану. В наше время это  слишком  редкая  черта!  Но  если  ваши
дочери  так  неблагодарны,  то  вам  следует  оказать  презрение...   именно
презрение... и не тосковать...
     - Оставь! - прошептал вдруг Харлов со скрежетом  зубов,  и  глаза  его,
уставленные на пруд, засверкали злобно... - Уйди!
     - Но, Мартьн Петрович...
     - Уйди, говорят... а то убью!
     Я было совсем пододвинулся к нему; но при этом последнем слове невольно
вскочил на ноги.
     - Что вы такое сказали, Мартын Петрович?
     - Убью, говорят тебе: уйди! - Диким стоном,  ревом  вырвался  голос  из
груди Харлова, но он не оборачивал головы и  продолжал  с  яростью  смотреть
прямо перед собой. - Возьму да брошу тебя со всеми твоими дурацкими советами
в воду, - вот ты будешь знать, как старых людей беспокоить, молокосос! - "Он
с ума сошел!" - мелькнуло у меня в голове.
     Я взглянул на него  попристальнее  и  остолбенел  окончательно:  Мартын
Петрович плакал!! Слезинка за слезинкой катилась с его ресниц по щекам...  а
лицо приняло выражение совсем свирепое...
     - Уйди! - закричал он еще раз, - а то убью тебя, ей-богу, чтобы  другим
повадно не было!
     Он дрыгнул всем телом как-то вбок и оскалился, точно кабан;  я  схватил
ружье и бросился бежать. Собака с лаем пустилась вслед за мною! И  она  тоже
испугалась.
     Вернувшись домой, я, разумеется, матушке ни единым словом  не  намекнул
на то, что видел, но, встретившись с Сувениром, я - черт знает почему - рас-
сказал ему все. Этот противный человек до того обрадовался  моему  рассказу,
таи визгливо хохотал и даже дрыгал, что я чуть не побил его.
     - Эх! посмотрел бы я, - твердил он, задыхаясь  от  смеха,  -  как  этот
идол, "вшед" Харлус, залез в тину да и сидит в ней...
     - Сходите к нему на пруд, коли вам так любопытно.
     - Да; а как убьет?
     Очень  мне  надоел  Сувенир,  и  раскаивался  я  в   своей   неуместной
болтливости... Житков, которому он передал мой  рассказ,  взглянул  на  дело
несколько иначе.
     - Придется к полиции обратиться, - решил он, - а пожалуй, и за воинской
командой нужно будет послать.
     Предчувствие его насчет воинской команды не  сбылось,  -  но  произошло
действительно нечто необыкновенное.


XXII


     В половине октября, недели три спустя после моего свидания  с  Мартыном
Петровичем, я стоял у окна моей комнаты, во втором этаже нашего дома - и, ни
о чем не помышляя, уныло посматривал на двор и на пролегавшую за ним дорогу.
Погода уже пятый день стояла отвратительная;  об  охоте  невозможно  было  и
помышлять. Все живое попряталось;  даже  воробьи  притихли,  а  грачи  давно
пропали. Ветер то глухо завывал, то свистал порывисто; низкое,  без  всякого
просвету небо из неприятно белого цвета переходило в  свинцовый,  еще  более
зловещий цвет - и дождь, который лил, лил неумолчно и беспрестанно, внезапно
становился еще крупнее, еще косее и с визгом расплывался по стеклам. Деревья
совсем истрепались и какие-то серые стали:  уж,  кажется,  что  было  с  них
взять, а ветер нет-нет -  да  опять  примется  тормошить  их.  Везде  стояли
засоренные мертвыми листьями лужи; крупные волдыри,  то  и  дело  лопаясь  и
возрождаясь,  вскакивали  и  скользили  по  ним.  Грязь  по  дорогам  стояла
невылазная; холод проникал в комнаты, под платье, в самые  кости;  невольная
дрожь пробегала но телу - и уж как становилось дурно на душе! Именно дурно -
не грустно. Казалось, уже никогда не будет на свете ни солнца, ни блеска, ни
красок, а вечно будет стоять эта слякоть и слизь, и серая мокрота, и сырость
кислая - и ветер будет вечно пищать и ныть! Вот стоял я так-то в раздумье  у
окна - и помню я: темнота набежала  "внезапная,  синяя  темнота,  хотя  часы
показывали всего двенадцать. Вдруг мне почудилось, что через наш двор  -  от
ворот к крыльцу промчался медведь! Правда,  не  на  четвереньках,  а  такой,
каким его рисуют, когда он поднимается на задние лапы. Я  глазам  не  верил.
Если и не медведя я увидал, то во всяком случае  что-то  громадное,  черное,
шершавое... Не успел я еще сообразить, что  б  это  могло  быть,  как  вдруг
раздался внизу неистовый стук. Казалось, что-то совсем  неожиданное,  что-то
страшное ввалилось в наш дом. Поднялась суета, беготня...
     Я проворно опустился с лестницы, вскочил в столовую...
     В дверях гостиной, лицом ко мне, стояла как вкопанная моя  матушка;  за
ней виднелось  несколько  испуганных  женских  лиц;  дворецкий,  два  лакея,
казачок с раскрытыми от изумления ртами - тискались у двери  в  переднюю;  а
посреди столовой, покрытое  грязью,  растрепанное,  растерзанное,  мокрое  -
мокрое до того, что шар поднимался кругом и вода струйками бежала по полу, -
стояло на коленях, грузно колыхаясь и как бы  замирая,  то  самое  чудовище,
которое в моих глазах промчалось через двор! И  кто  же  был  это  чудовище?
Харлов! Я зашел сбоку и увидал - не лицо его, а голову, которую он  обхватил
ладонями по слепленным грязью волосам. Он дышал  тяжело,  судорожно;  что-то
даже клокотало в его груди - и на всей этой забрызганной темной массе только
и можно было различить явственно, что крошечные, дико блуждавшие белки глаз.
Он был ужасен! Вспомнился мне  садовник,  которого  он  некогда  оборвал  за
сравнение  с  мастодонтом.  Действительно:  такой  вид  должно  было   иметь
допотопное животное, только что спасшееся  от  другого,  сильнейшего  зверя,
напавшего на него среди вековечного ила первобытных болот.
     - Мартын Петрович! - воскликнула наконец матушка и руками всплеснула. -
Ты ли это? Господи, боже


1 |  2 |  3 |  4 |  5 |  6 |  7 |  8 |  9 |  10 |  11 |  12 |  13 |  14 |  15 |  16 |  17 |  18 |  19 |  20 |  21 |  22 |  23 |  24 |  25 |  26 |  27 |  28 |  29 |  30 |  31 |