За жизнь писатель пережил многое – широкое признание и несправедливую критику, несчастную любовь и жизнь на чужбине. Был знаком со многими известными людьми современности. Часто думал о будущем своей Родины. И всегда – любил и восхищался русской природой. Всё это несомненно находило своё отражение в его творчестве.

 » Главная страница   » Фотогалерея   » Видеоматериалы
  :::: Романы ::::

» Дворянское гнездо
» Отцы и дети
» Дым
» Рудин
» Новь

  :::: Рассказы и повести ::::

» Первая любовь
» Записки охотника
» Муму
» Несчастная
» Вешние воды
» Ася
» Дневник лишнего человека
» Степной король Лир

  :::: Пьесы ::::

» Месяц в деревне
» Холостяк

  :::: Стихи ::::

» Все стихи Ивана Тургенева



Памятник И. С.Тургеневу на Манежной площади в Москве


Усадьба Тургенева в Спасское-Лутовиново


И.С.Тургенев



Степной король Лир



милостивый!
     - Я... я... - послышался прерывистый голос, как бы с  усилием  и  болью
выпирая каждый звук, - ох! Я!
     - Но что это с тобою, господи?!
     - Наталья Николав... на... я к вам... прямо из дому бе... жал пешком...
     - По этакой грязи! Да ты на человека не похож. Встань, сядь по  крайней
мере... А  вы,  -  обратилась  она  к  горничным,  -  поскорей  сбегайте  за
полотенцами. Да нет ли какого сухого платья? - спросила она дворецкого.
     Дворецкий показал руками, что где же, мол, на такой рост?..
     - А впрочем, одеяло можно принести, - доложил он, - не то  попона  есть
новая.
     - Да встань же, встань, Мартын Петрович, сядь, - повторяла матушка.
     - Выгнали меня, сударыня, - простонал вдруг Харлов, -  и  голову  назад
закинул и руки протянул вперед. - Выгнали, Наталья Николаевна! Родные дочери
из моего же родного пепелища... Матушка ахнула.
     - Что ты говоришь! Выгнали! Экой грех! экой грех! (Она перекрестилась.)
Только встань ты, Мартын Петрович, сделай милость!
     Две горничные вошли с полотенцами и остановились перед Харловым.  Видно
было, что они и придумать не могли, как им приступиться к этакой уйме грязи.
     - Выгнали, сударыня, выгнали, - твердил между тем Харлов.  -  Дворецкий
вернулся с большим  шерстяным  одеялом  и  тоже  остановился  в  недоумении.
Головка Сувенира высунулась из-за двери и исчезла.
     - Мартын Петрович, встань! Сядь! и  расскажи  мне  все  по  порядку,  -
решительным тоном скомандовала матушка.
     Харлов приподнялся.. Дворецкий хотел было ему помочь,  но  только  руку
замарал и, встряхивая пальцами, отступил к двери. Переваливаясь  и  шатаясь,
Хардов добрался до стула и  сел.  Горничные  опять  приблизились  к  нему  с
полотенцами, но он отстранил  их  движением  руки  и  от  одеяла  отказался.
Впрочем, матушка сама не стала настаивать: обсушить  Харлова,  очевидно,  не
было возможности; только следы его на полу наскоро подтерли.


XXIII


     - Как же это тебя выгнали? - спросила матушка Харлова,  как  только  он
немного "отдышался".
     - Сударыня! Наталья Николаевна! - начал  он  напряженным  голосом  -  и
опять поразила меня беспокойная беготня его белков, - буду правду говорить:
     больше всех виноват я сам.
     - То-то вот; не хотел ты меня тогда послушаться, - промолвила  матушка,
опускаясь на кресло и слегка помахивая перед носом надушенным платком: очень
уже разило от Харлова... в лесном болоте не так сильно пахнет.
     - Ох, не тем я провинился, сударыня,  а  гордостью.  Гордость  погубила
меня, не хуже царя Навуходоносора. Думал  я:  не  обидел  меня  господь  бог
умом-разумом; коли я что решил - стало, так и следует... А тут страх  смерти
подошел... Вовсе я сбился! Покажу, мол, я напоследках силу да  власть  свою!
Награжу  -  а  они  должны  по  гроб  чувствовать...  (Харлов   вдруг   весь
всколыхался...) Как пса  паршивого  выгнали  из  дому  вон!  Вот  их  какова
благодарность!
     - Но каким же образом, - опять начала было матушка...
     - Казачка Максимку от меня  взяли,  -  перебил  ее  Харлов  (глаза  его
продолжали бегать, обе руки он держал у подбородка -  пальцы  в  пальцы),  -
экипаж отняли,  месячину  урезали,  жалованья  выговоренного  не  платили  -
кругом, как есть, окорнали - я  все  молчал,  все  терпел!  И  терпел  я  по
причине... ох! опять-таки гордости моей. Чтобы не говорили враги мои  лютые:
вот, мол, старый дурак, теперь кается; да  и  вы,  сударыня,  помните,  меня
предостерегали: локтя, мол, своего не укусишь!  Вот  я  и  терпел...  Только
сегодня прихожу я к себе в комнату, а уж она занята  -  и  постельку  мою  в
чулан выкинули! Можешь-де и там спать; тебя и так за милость терпят;  нам-де
твоя комната нужна для хозяйства. И это  мне  говорит  -  кто  же?  Володька
Слеткин, смерд, паскуд... Голос Харлова оборвался.
     - Но дочери-то твои? Они-то что же? - спросила матушка.
     - А я все терпел, - продолжал  Харлов  свое  повествование,  -  горько,
горько мне было во как и стыдно... Но глядел бы на свет божий! Оттого я и  к
вам, матушка, поехать не захотел - от этого от самого от стыда,  от  страму!
Ведь я, матушка моя, все перепробовал: и лаской, и угрозой, и  усовещивал-то
их, и что уж! кланялся... вот так-то (Харлов показал, как  он  кланялся).  И
все понапрасну! И все-то я терпел! Сначалу-то, на первых-то порах, не  такие
у меня мысли были: возьму, мол, перебью, перешвыряю всех, чтобы и на  семена
не осталось... Будут знать! Ну, а  потом  -  покорился!  Крест,  думаю,  мне
послан; к смерти, значит, приготовиться надо. И вдруг сегодня,  как  пса!  И
кто же? Володька! А что вы о дочерях спрашивать изволили,  то  разве  в  них
есть какая своя воля? Володькины холопки! Да! Матушка удивилась.
     - Про Анну я еще это понять могу;  она  -  жена...  Но  с  какой  стати
вторая-то твоя...
     - Евлампия-то? Хуже Анны! Вся,  как  есть,  совсем  в  Володькины  руки
отдалась. По той причине она  и  вашему  солдату-то  отказала.  По  его,  по
Володькину, приказу. Анне - видимое дело - следовало бы обидеться, да она  и
терпеть сестры не может, а покоряется! Околдовал, проклятый! Да ей же, Анне,
вишь, думать приятно, что вот, мол, ты, Евламния, какая всегда была  гордая,
а теперь вон что из тебя стало!.. О... ох, ох! Боже мой, боже!
     Матушка с  беспокойством  посмотрела  на  меня.  Я  отошел  немножко  в
сторону, из предосторожности, как бы меня не выслали...
     - Очень сожалею, Мартын Петрович,  -  начала  она,  -  что  мой  бывший
воспитанник причинил тебе столько горя и таким нехорошим человеком оказался;
но ведь и я в нем ошиблась... Кто мог это ожидать от него!
     - Сударыня, - простонал Харлов и ударил себя  в  грудь.  -  Не  могу  я
снести неблагодарность моих дочерей! Не могу, сударыня! Ведь я им  все,  все
отдал! И к тому же совесть меня замучила. Много... ох! много передумал я,  у
пруда сидючи да рыбу удучи! "Хоть бы  ты  пользу  кому  в  жизни  сделал!  -
размышлял я так-то, - бедных награждал, крестьян на волю отпустил,  что  ли,
за то, что век их заедал! Ведь ты перед богом за  них  ответчик!  Вот  когда
тебе отливаются их слезки!" И какая теперь их судьба: была яма глубока и при
мне - что греха таить, а теперь и дна не видать! Эти все  грехи  я  на  душу
взял, совестью для детей пожертвовал, а мне за это шиш! Из дому меня пинком,
как пса!
     - Полно об этом думать, Мартын Петрович, - заметила матушка.
     - И как он мне сказал, ваш-то  Володька,  -  с  новой  силой  подхватил
Харлов, - как сказал он мне, что мне в моей горенке больше не жить,  а  я  в
самой той горенке каждое бревнышко собственными руками клал - как сказал  он
мне это - и бог знает, что со мной приключилось! В головушке помутилось,  по
сердцу как ножом... Ну, либо его зарезать, либо  из  дому  вон!..  Вот  я  и
побежал к вам, благодетельница моя, Наталья Николаевна... И куды ж мне  было
голову приклонить? А тут дождь, слякоть... Я, может, раз  двадцать  упал!  И
теперь... в этаком безобразии...
     Харлов окинул  себя  взглядом  и  завозился  на  стуле,  словно  встать
собирался.
     - Полно тебе, полно, Мартын Петрович, - поспешно проговорила матушка, -
какая в том беда? Что ты пол-то замарал? Эка важность! А я  вот  какое  хочу
тебе предложение сделать. Слушай! Отведут  тебя  теперь  в  особую  комнату,
постель дадут чистую - ты разденься, умойся, да приляг и усни...
     - Матушка, Наталья Николаевна! Не уснуть мне! - уныло промолвил Харлов.
- В мозгах-то словно молотами стучат! Ведь меня, как тварь непотребную...
     - Ляг, усни, - настойчиво повторила матушка. - А  потом  мы  тебя  чаем
напоим - ну, и потолкуем с тобою. Не унывай, приятель старинный!  Если  тебя
из твоего дома выгнали, в моем доме ты всегда найдешь себе приют...  Я  ведь
не забыла, что ты мне жизнь спас.
     - Благодетельница! - простонал Харлов и закрыл лицо руками.  -  Спасите
вы меня теперь!
     Это воззвание тронуло мою матушку почти до слез.
     - Охотно готова тебе помочь, Мартын Петрович, всем, чем только могу; но
ты должен обещать мне, что будешь вперед меня слушаться  и  всякие  недобрые
мысли прочь от себя отгонишь.
     Харлов принял руки от лица.
     - Коли нужно, - промолвил он, - я ведь и простить могу!
     Матушка одобрительно кивнула головой.
     - 


1 |  2 |  3 |  4 |  5 |  6 |  7 |  8 |  9 |  10 |  11 |  12 |  13 |  14 |  15 |  16 |  17 |  18 |  19 |  20 |  21 |  22 |  23 |  24 |  25 |  26 |  27 |  28 |  29 |  30 |  31 |