За жизнь писатель пережил многое – широкое признание и несправедливую критику, несчастную любовь и жизнь на чужбине. Был знаком со многими известными людьми современности. Часто думал о будущем своей Родины. И всегда – любил и восхищался русской природой. Всё это несомненно находило своё отражение в его творчестве.

 » Главная страница   » Фотогалерея   » Видеоматериалы
  :::: Романы ::::

» Дворянское гнездо
» Отцы и дети
» Дым
» Рудин
» Новь

  :::: Рассказы и повести ::::

» Первая любовь
» Записки охотника
» Муму
» Несчастная
» Вешние воды
» Ася
» Дневник лишнего человека
» Степной король Лир

  :::: Пьесы ::::

» Месяц в деревне
» Холостяк

  :::: Стихи ::::

» Все стихи Ивана Тургенева



Памятник И. С.Тургеневу на Манежной площади в Москве


Усадьба Тургенева в Спасское-Лутовиново


И.С.Тургенев



Степной король Лир



настилке чердака и направо  да  налево  ломает.
Сила у него, вы изволите знать, сверхчеловеческая! Ну и крыша,  надо  правду
сказать, лядащая; выведена вразбежку, шалевками забрана,  гвозди  -  однотес
{Крыша выводится "вразбивку" или  "вразбежку",  когда  между  каждыми  двумя
тесинами оставляется пустое пространство, закрываемое сверху другой тесиной;
такая крыша дешевле, но  менее  прочна.  Шалевкой  называется  самая  тонкая
доска, в 1/2 вершка; обыкновенная тесина - в 3/4 вершка.}.
     Матушка посмотрела на меня, как бы желая удостовериться, не  ослышалась
ли она как-нибудь.
     - Шалевками вразбежку, - повторила она, явно  не  понимая  значения  ни
одного из этих слов...
     - Ну, так что ж вы? - проговорила она наконец.
     - Приехал за инструкциями. Без  людей  ничего  не  поделаешь.  Тамошние
крестьяне все со страха попрятались.
     - А дочери-то его - что же?
     - И дочери - ничего. Бегают, зря... голосят... Что толку?
     - И Слеткнн там?
     - Там тоже. Пуще всех вопит, но поделать ничего не может.
     - И Мартын Петрович на крыше стоит?
     - На крыше... то есть на чердаке - и крышу разоряет.
     - Да, да, - проговорила матушка, - шалевками...
     Казус, очевидно, предстоял необыкновенный.
     Что было предпринять? Послать в город за исправником, собрать крестьян?
Матушка совсем потерялась.
     Приехавший к обеду Житков тоже потерялся. Правда, он упомянул  опять  о
воинской команде, а впрочем, никакого совета не  преподал  и  только  глядел
подчиненно и преданно. Квицинский,  видя,  что  никаких  инструкций  ему  не
добиться, доложил - со свойственной ему презрительной почтительностью - моей
матушке, что если она разрешит ему взять  несколько  конюхов,  садовников  и
других дворовых, то он попытается...
     - Да, да, - перебила его  матушка,  -  попытайтесь,  любезный  Викентий
Осипыч! Только поскорее, пожалуйста, а я все беру на свою ответственность!
     Квицинский холодно улыбнулся.
     -  Одно  наперед  позвольте  объяснить  вам,  сударыня:  за   результат
невозможно ручаться, ибо сила у  господина  Харлова  большая  и  отчаянность
тоже; очень уж он оскорбленным себя почитает!
     - Да, да, - подхватила матушка, - и всему виною  этой  гадкий  Сувенир!
Никогда я этого ему не прощу! Ступайте, возьмите людей, доезжайте,  Викентий
Осипыч!
     - Вы, господин управляющий,  веревок  побольше  захватите  да  пожарных
крючьев, - промолвил басом Житков, - и коли сеть имеется, то и ее тоже взять
недурно. У нас вот так-то однажды в полку...
     - Не извольте учить меня, милостивый  государь,  -  перебил  с  досадой
Квицинский, - я и без вас знаю, что нужно.
     Житков обиделся и объявил, что так как он полагал, что и его позовут...
     - Нет, нет! - вмешалась матушка. -  Ты  уж  лучше  оставайся...  Пускай
Викентий Осипыч один действует... Ступайте, Викентий Осипыч!
     Житков еще пуще обиделся, а Квицинский поклонился и вышел.
     Я бросился в конюшню, сам  наскоро  оседлал  свою  верховую  лошадку  и
пустился вскачь по дороге к Еськову.


XXVI


     Дождик перестал, но ветер дул с удвоенной силой - прямо мне  навстречу.
На полдороге седло подо мною чуть не перевернулось, подпруга ослабла; я слез
и принялся зубами натягивать ремни... Вдруг  слышу:  кто-то  зовет  меня  по
имени... Сувенир бежал ко мне по зеленям.
     - Что, батенька, - кричал он мне еще издали, - любопытство одолело?  Да
и нельзя... Вот и я туда же, прямиком, по харловскому следу...  Ведь  этакой
штуки умрешь - не увидишь!
     - На дело рук своих хотите полюбоваться, - промолвил я с  негодованием,
вскочил на лошадь и снова поднял ее  в  галоп;  но  неугомонный  Сувенир  не
отставал от меня и даже на бегу хохотал и кривлялся. Вот наконец и Еськово -
вот и плотина, а там длинный плетень и  ракитник  усадьбы...  Я  подъехал  к
воротам, слез, привязал лошадь и остановился в изумлении.
     От передней трети крыши на новом флигельке, от мезонина, оставался один
остов; дрань и тесины лежали беспорядочными грудами с обеих  сторон  флигеля
на земле. Положим, крыша была, по выражению Квицинского, лядащая; но все  же
дело  было  невероятное!  По  настилке  чердака,   вздымая   пыль   и   сор,
неуклюже-проворно двигалась исчерна-серая масса и то раскачивала оставшуюся,
из кирпича сложенную, трубу (другая уже повалилась), то  отдирала  тесину  и
бросала ее книзу, то хваталась за самые стропила. То был Харлов. Совершенным
медведем показался он мне и тут: и голова, и спина, и плечи  -  медвежьи,  и
ставил он ноги широко, не разгибая ступни - тоже по-медвежьему. Резкий ветер
обдувал его со всех сторон, вздымая  его  склоченные  волосы;  страшно  было
видеть, как местами краснело его  голое  тело  сквозь  прорехи  разорванного
платья; страшно было слышать его дикое, хриплое бормотание.  На  дворе  было
людно; бабы,  мальчишки,  дворовые  девки  жались  вдоль  забора;  несколько
крестьян обилось поодаль в отдельную кучу. Знакомый мне старик поп стоял без
шляпы на крыльце другого флигеля и,  схватив  медный  крест  обеими  руками,
время от времени молча и безнадежно поднимал и как бы показывал его Харлову.
Рядом с попом стояла Евлампия и, прислонившись единою  к  стене,  неподвижно
смотрела на отца; Анна то высовывала  голову  из  окошка,  то  исчезала,  то
выскакивала на двор, то возвращалась в дом; Слеткин - весь бледный,  желтый,
в старом шлафроке, в ермолке, с одноствольным ружьем в  руках,  -  перебегал
короткими шагами с места на  место.  Он  совсем,  как  говорится,  ожидовел;
задыхался, грозился, трясся, целился в Харлова,  потом  закидывал  ружье  за
плечо, - целился опять, кричал, плакал... Увидав меня с Сувениром, он так  и
ринулся к нам.
     -  Посмотрите,  посмотрите,  что  тут  происходит!  -  завизжал  он,  -
посмотрите! Он с ума сошел,  взбеленился...  и  вот  что  делает!  Я  уж  за
полицией послал - да никто не едет! Никто  не  едет!  Ведь  если  я  в  него
выстрелю, с меня закон взыскать не может, потому что всякий  человек  вправе
защищать свою собственность! А я выстрелю!.. Ей-богу, выстрелю!
     Он подскочил к дому.
     - Мартын Петрович, берегитесь! Если вы не сойдете, - я выстрелю!
     - Стреляй - раздался с крыши хриплый голос. - Стреляй! А вот тебе  пока
гостинец!
     Длинная доска полетела сверху и, перевернувшись раза  два  на  воздухе,
брякнулась наземь у  самых  ног  Слеткина.  Тот  так  и  взвился,  а  Харлов
захохотал.
     - Господи Иисусе! - пролепетал кто-то  за  моей  спиною.  Я  оглянулся:
Сувенир. "А! - подумал я, - перестал теперь смеяться!"
     Слеткин схватил близ стоявшего мужика за шиворот.
     - Да полезай, полезай же, полезайте, черти, - вопил он, тряся  его  изо
всей силы, - спасайте мое имущество!
     Мужик ступил раза два, закинул голову, помахал руками, закричал:
     - Эй, вы! господин! - потолокся на месте и верть назад.
     - Лестницу! лестницу несите! - обратился Слеткин к прочим крестьянам.
     - А где ее взять? - послышалось ему в ответ.
     - И хоть бы лестница была, - промолвил не слеша один голос,  -  кому  ж
охота лезть? Нашли дураков! Он те шею свернет - мигом!
     -  С'час  убиеть,  -  проговорил  один  молодой   белокурый   парень  с
придурковатым лицом.
     - А то нешто нет? - подхватили остальные. Мне показалось, что, не  будь
даже явной опасности,  мужики  все-таки  неохотно  исполнили  бы  приказание
своего нового помещика. Чуть ли не одобряли они Харлова, хоть и  удивлял  он
их.
     - Ах вы, разбойники! - застонал Слеткин, - вот я вас всех...
     Но тут с тяжким грохотом бухнула последняя  труба,  и  среди  мгновенно
взвившегося облака желтой пыли Харлов, испустив пронзительный крик и  высоко
и подняв окровавленные руки, повернулся к нам лицом. Слеткин  опять  в  него
прицелился.
     Евлампия одернула его за локоть.
     - Не мешай! - свирепо вскинулся он на нее.
     - А ты - не смей! - промолвила она, - и синие ее глаза грозно сверкнули
из-под надвинутых бровей. - Отец свой дом разоряет. Его добро.
     - Врешь: наше!
     - Ты говоришь: наше;  а  я  говорю:  его.  Слеткин  зашипел  от  злобы;
Евлампия так и уперлась ему в лицо глазами.
     - А, здорово! здорово, дочка любезная!  -  загремел  сверху  Харлов.  -
Здорово, Евлампия Мартыновна! Как живешь-можешь со своим  приятелем?


1 |  2 |  3 |  4 |  5 |  6 |  7 |  8 |  9 |  10 |  11 |  12 |  13 |  14 |  15 |  16 |  17 |  18 |  19 |  20 |  21 |  22 |  23 |  24 |  25 |  26 |  27 |  28 |  29 |  30 |  31 |