За жизнь писатель пережил многое – широкое признание и несправедливую критику, несчастную любовь и жизнь на чужбине. Был знаком со многими известными людьми современности. Часто думал о будущем своей Родины. И всегда – любил и восхищался русской природой. Всё это несомненно находило своё отражение в его творчестве.

 » Главная страница   » Фотогалерея   » Видеоматериалы
  :::: Романы ::::

» Дворянское гнездо
» Отцы и дети
» Дым
» Рудин
» Новь

  :::: Рассказы и повести ::::

» Первая любовь
» Записки охотника
» Муму
» Несчастная
» Вешние воды
» Ася
» Дневник лишнего человека
» Степной король Лир

  :::: Пьесы ::::

» Месяц в деревне
» Холостяк

  :::: Стихи ::::

» Все стихи Ивана Тургенева



Памятник И. С.Тургеневу на Манежной площади в Москве


Усадьба Тургенева в Спасское-Лутовиново


И.С.Тургенев



Степной король Лир



видал и которую
сосед наш, враг жары и солнца, - оттого очень жаловал. Сидел он между стеной
и биллиардом. Сувенир шмыгал мимо его  "чрева",  дразнил  его,  кривлялся...
Мартын Петрович хотел оттолкнуть его - и  двинул  обеими  руками  вперед.  К
счастью Сувенира, он успел увернуться - ладони его братца пришлись в упор  о
край  биллиарда,  и  со  всех  шести  винтов  слетел   тяжелый   деревенский
биллиард... В какую лепешку превратился бы Сувенир, если  б  попал  под  эти
мощные руки!


VI


     Я давно любопытствовал  посмотреть,  как  устроил  свое  жилище  Мартын
Петрович, что у него за дом. Однажды я  вызвался  проводить  его  верхом  до
Еськова (так  называлось  его  имение).  "Вишь  ты!  Хочешь  посмотреть  мою
державу, - промолвил Мартын Петрович. - Изволь! И сад покажу, и дом, и гумно
- и все. У меня всякого добра много!" Мы  отправились.  От  нашего  села  до
Еськова считалось всего версты три. "Вот она, моя держава! - загремел  вдруг
Мартын Петрович, силясь обернуть свою неподвижную  голову  и  разводя  рукой
направо и налево. - Все мое!" Усадьба Харлова находилась на вершине пологого
холма; внизу к небольшому пруду лепилось несколько плохих мужичьих  избенок.
У  пруда,  на  плоту,  старая  баба  в  клетчатой  паневе  колотила  вальком
скрученное белье.
     - Аксинья! - гаркнул Мартын Петрович, да так, что грачи стаей  взвились
из соседнего овсяного поля... - Мужу портки моешь?
     Баба разом обернулась и поклонилась в пояс.
     - Портки, батюшка, - послышался ее слабый голос.
     - То-то! Вот посмотри, - продолжал Мартын Петрович,  пробираясь  рысцой
вдоль полусгнившего плетня, - это моя конопля;  а  та  вон  -  крестьянская;
разницу видишь? А вот это мой сад; яблони я понасажал, и ракиты - тоже я.  А
то тут и древа никакого не было. Вот так-то - учись.
     Мы завернули на двор, огороженный тыном; прямо против ворот  возвышался
ветхий-ветхий флигелек с со- м доменной крышей и крылечком на  столбиках;  в
стороне стоял другой, поновей и с крохотным мезонином - по  тоже  на  курьих
ножках. "Вот ты опять учись, - промолвил Харлов:  -  вишь,  отцы-то  наши  в
какой хороминке жили; а теперь я вона какие палаты  себе  соорудил".  Палаты
эти походили на карточный домик. Собак пять-шесть, одна  другой  лохматей  и
безобразней, приветствовали нас лаем. - "Овчары! - заметил Мартын  Петрович.
- Настоящие крымские! Цыц, оглашенные! Вот возьму  да  всех  перевешаю".  На
крыльце нового  флигелька  показался  молодой  человек  в  длинном  нанковом
балахоне,  муж  старшей  дочери  Мартына  Петровича.  Проворно  подскочив  к
дрожкам, он почтительно поддержал под локоть слезавшего тестя - и даже одной
рукой сделал пример,  будто  подхватывает  исполинскую  ногу,  которую  тот,
наклонясь вперед туловищем, заносил с размаху через сидение; лотом он  помог
мне сойти с лошади.
     -  Анна!  -  воскликнул  Харлов,  -  Натальи  Николавнин  сынок  к  нам
пожаловал; попоштовать его надо. Да где Евлампиюшка?  (Анной  звали  старшую
дочь, Евлампией - меньшую.)
     - Дома нет; в поле за васильками пошла, - отозвалась Анна,  показавшись
в окошке возле двери.
     - Творог есть? - спросил Харлов.
     - Есть.
     - И сливки есть?
     - Есть.
     - Ну, тащи на стол, а я им пока кабинет свой  покажу.  Пожалуйте  сюда,
сюда, - прибавил он, обратись ко мне и зазывая меня указательным пальцем.  У
себя в доме он меня не "тыкал": надо ж хозяину быть вежливым. Он повел  меня
по коридору. - Вот где я пробываю, - промолвил он, шагнув боком через  порог
широкой двери, - а вот и мой кабинет. Милости просим!
     Кабинет  этот  оказался  большой  комнатой,  неоштукатуренной  и  почти
пустой;  по  стенам,  на  неровно  вбитых  гвоздях,  висели   две   нагайки,
трехугольная порыжелая шляпа, одноствольное ружье, сабля, какой-то  странный
хомут с бляхами и картина, изображающая горящую свечу под ветрами;  в  одном
углу стоял деревянный  диван,  покрытый  пестрым  ковром.  Сотни  мух  густо
жужжали под потолком; впрочем, в комнате было прохладно; только очень сильно
разило тем особенным  лесным  запахом,  который  всюду  сопровождал  Мартына
Петровича.
     - Что ж, хорош кабинет? - спросил меня Харлов.
     - Очень хорош.
     - Ты посмотри, вон у меня голландский хомут висит, - продолжал  Харлов,
снова впадая в "тыкание". - Чудесный хомут! У жида выменял. Ты погляди-ка!
     - Хомут хороший.
     - Самый хозяйственный! Да ты понюхай... какова кожа!
     Я понюхал хомут. От него несло прелой ворванью - и больше ничего.
     - Ну, присядьте - вон там  на  стульчике,  будьте  гости,  -  промолвил
Харлов, а сам опустился на диван и словно задремал,  закрыл  глаза,  засопел
даже. Я молча глядел на него и не мог  довольно  надивиться:  гора  -  да  и
полно! Он вдруг встрепенулся.
     - Анна! - закричал он, и при этом его  громадный  живот  приподнялся  и
опал, как волна на море, - что ж ты? Поворачивайся! Аль не слыхала?
     - Все готово, батюшка, пожалуйте, - раздался голос его дочери.
     Я внутренне подивился быстроте, с которой исполнялись повеления Мартына
Петровича, и отправился за ним в гостиную, где на  столе,  покрытом  красной
скатертью с белыми разводами, уже была приготовлена закуска: творог, сливки,
пшеничный хлеб, даже толченый сахар с имбирем. Пока я управлялся с творогом,
Мартын Петрович, ласково пробурчав:  "Кушай,  дружок,  кушай,  голубчик,  не
брезгай нашей деревенской снедью", - опять присел  в  углу  и  опять  словно
задремал.  Предо  мной,  неподвижно,  с  опущенными  глазами,  стояла   Анна
Мартыновна, а в окно я мог видеть, как ее  муж  проваживал  по  двору  моего
клеппера, собственными руками перетирая цепочку трензеля.


VII


     Матушка моя  не  жаловала  старшей  дочери  Харлова;  она  называла  ее
гордячкой. Анна Мартыновна почти никогда не являлась к нам  на  поклон  и  в
присутствии матушки держалась чинно и  холодно,  хотя  по  ее  милости  и  в
пансионе обучалась, и замуж вышла, и в день свадьбы получила от  нее  тысячу
рублей ассигнациями да желтую турецкую шаль, правда,  несколько  поношенную.
Это была женщина росту среднего, сухощавая, очень живая и проворная в  своих
движениях, с русыми густыми волосами, с красивым смуглым лицом,  на  котором
несколько странно, но приятно выдавались бледно-голубые узкие глаза; нос она
имела прямой и тонкий, губы тоже тонкие  и  подбородок  "шпилькой".  Всякий,
взглянув на нее, наверное, подумал бы:
     "Ну, какая же ты умница - и злюка!" И со всем тем  в  ней  было  что-то
привлекательное; даже темные родинки, рассыпанные "гречишкой"  по  ее  лицу,
шли к ней и усиливали чувство, которое она возбуждала. Подсунув под  косынку
руки, она украдкой - сверху вниз (я сидел, она  стояла)  -  посматривала  на
меня; недобрая улыбочка бродила по  ее  губам,  по  щекам,  в  тени  длинных
ресниц. "Ох ты, балованный барчонок!" - словно говорила эта  улыбка.  Всякий
раз, когда она дышала, у ней ноздри  слегка  расширялись  -  это  тоже  было
несколько странно; но все-таки мне казалось, что полюби меня Анна Мартыновна
или только захоти поцеловать меня своими тонкими жесткими губами, - я бы  от
восторга до потолка  подпрыгнул.  Я  знал,  что  она  была  очень  строга  и
взыскательна, что бабы и девки боялись ее как огня, - но что за  дело!  Анна
Мартыновна тайно волновала мое  воображение...  Впрочем,  мне  тогда  только
минуло пятнадцать лет, а в эти годы!..
     Мартын Петрович опять встрепенулся.
     - Анна! - крикнул он, - ты  бы  на  фортепьянах  побренчала...  Молодые
господа это любят.
     Я оглянулся: в комнате стояло какое-то жалкое подобие фортепьян.
     - Слушаю, батюшка, - ответила Анна Мартыновна. - Только  что  же  я  им
буду играть? Им это не будет интересно.
     - Так чему ж тебя обучали в пинсионе?
     - Я все перезабыла... да и струны полопались. Голосок у Анны Мартыновны
был очень приятный, звонкий и словно жалобный... вроде того, какой бывает  у
хищных птиц.
     - Ну, - проговорил Мартын Петрович и задумался. - Ну, - начал он опять,
- так  не  хотите  ли  гумно  посмотреть,  полюбопытствовать?  Вас  Володька
цроводит. - Эй,  Володька!  -  крикнул  он  своему  зятю,  который  все  еще
расхаживал по двору с моею  лошадью,  -  проводи  вот  их  на  гумно...  та.
вообще... покажь мое 


1 |  2 |  3 |  4 |  5 |  6 |  7 |  8 |  9 |  10 |  11 |  12 |  13 |  14 |  15 |  16 |  17 |  18 |  19 |  20 |  21 |  22 |  23 |  24 |  25 |  26 |  27 |  28 |  29 |  30 |  31 |