За жизнь писатель пережил многое – широкое признание и несправедливую критику, несчастную любовь и жизнь на чужбине. Был знаком со многими известными людьми современности. Часто думал о будущем своей Родины. И всегда – любил и восхищался русской природой. Всё это несомненно находило своё отражение в его творчестве.

 » Главная страница   » Фотогалерея   » Видеоматериалы
  :::: Романы ::::

» Дворянское гнездо
» Отцы и дети
» Дым
» Рудин
» Новь

  :::: Рассказы и повести ::::

» Первая любовь
» Записки охотника
» Муму
» Несчастная
» Вешние воды
» Ася
» Дневник лишнего человека
» Степной король Лир

  :::: Пьесы ::::

» Месяц в деревне
» Холостяк

  :::: Стихи ::::

» Все стихи Ивана Тургенева



Памятник И. С.Тургеневу на Манежной площади в Москве


Усадьба Тургенева в Спасское-Лутовиново


И.С.Тургенев



Степной король Лир



хозяйство.  А  мне  соснуть  надо!  Так-то!  Счастливо
оставаться!
     Он вышел вон, и я за ним. Анна Мартыновна тотчас стала проворно  и  как
бы с досадой убирать со стола. На пороге двери я обернулся и поклонился  ей;
но она словно не заметила моего поклона, только  опять  улыбнулась,  да  еще
злее прежнего.
     Я взял у харловского зятя мою лошадь и повел ее в поводу. Мы  вместе  с
ним пошли на гумно, - но так  как  ничего  в  нем  особенно  любопытного  не
открыли, притом же он во мне, как в молодом мальчике,  не  мог  предполагать
отменную любовь к хозяйству, то мы и вернулись через сад на дорогу.


VIII


     Я  хорошо  знал  харловского  зятя:  звали  его  Слеткиным,  Владимиром
Васильевичем; он был ойрота, сын мелкого чиновника, поверенного по  делам  у
матушки, и ее воспитанник. Сперва поместили его в уездное училище, потом  он
поступил в "вотчинную контору", потом записали его  на  службу  по  казенным
магазинам и, наконец, женили на дочери Мартына Петровича.  Матушка  называла
его жиденком, и он действительно своими курчавыми волосиками, своими черными
и вечно мокрыми, как вареный чернослив, глазами, своим  ястребиным  носом  и
широким красным ртом напоминал еврейский тип; только цвет кожи он имел белый
и был вообще весьма недурен собою. Нрава он был услужливого, лишь бы дело не
касалось его личной выгоды. Тут он тотчас терялся от жадности, до слез  даже
доходил; из-за тряпки готов канючить целый день, сто раз напомнит  о  данном
обещании, и обижается и пищит, если оно  не  тотчас  исполняется.  Он  любил
таскаться до полям с ружьем; и когда случалось ему залучить зайца или  утку,
с особенным чувством клал свою добычу в ягдташ,  приговаривая:  "Ну,  теперь
шалишь, не уйдешь! Теперь мне послужишь!"
     - Добрый конек у вас, - заговорил он своим шепелявым  голосом,  помогая
мне взобраться на седло, - вот бы мне такую лошадку! Да где! Счастье мое  не
такое. Хоть бы вы матушку вашу попросили... напомнили.
     - А она вам обещала?
     - Кабы обещала! Нет; но я полагал, что по великому ее благодушеству...
     - Вы бы к Мартыну Петровичу обратились.
     - К Мартыну Петровичу! - повторил протяжно Слеткин. - Для него - что я,
что какой-нибудь ничтожный казачок Максимка - все едино. Как есть  в  черном
теле нас содержит, и никакой от него награды не видать за все пруды.
     - Неужели?
     - Да, ей-богу же. Как скажет:  "Мое  слово  свято!"  -  ну,  вот  точно
топором отрубит. Проси, не проси - все едино. Да и Анна Мартыновна,  супруга
моя, такого авантажа перед ним не имеет, как Евлампия Мартыновна.
     - Ах, господи боже мой, батюшка! - перебил он вдруг  самого  себя  и  с
отчаянием всплеснул руками. - Посмотрите: что это? Целый полуосьмииник овса,
нашего овса, какой-то злодей выкосил. Каков?! Вот тут  и  живи!  Разбойники,
разбойники! Вот уж точно правду говорят,  что  не  верь  Еськову,  Беськову,
Ерину, Белину (так назывались четыре окрестные деревни). Ах,  ах,  что  это!
Рубля, почитай, на полтора, а то и на два - убытку!
     В голосе Слеткина слышались чуть не рыданья. Я толкнул лошадь под  бока
и поехал от него прочь. Восклицания Слеткина еще долетали  до  моего  слуха,
как вдруг, на повороте дороги, попалась мне та самая  вторая  дочь  Харлова,
Евлампия, которая, по словам Анны Мартыновны, ушла в поле за васильками.
     Густой венок из этих цветов обвивал ее голову. Мы обменялись  поклонами
молча. Евлампия была тоже очень недурна собой, не хуже сестры, но  только  в
другом роде. Росту она была высокого, сложения дородного;  все  в  ней  было
велико: и голова, и ноги, и руки, и белые как снег зубы, и  особенно  глаза,
выпуклые, с поволокой, темно-синие, как  стеклярус;  все  в  ней  было  даже
монументально (недаром она доводилась Мартыну Петровичу дочкой), но красиво.
Белокурую густую косу она, видимо, не знала куда деть и раза при  обматывала
ее вокруг темени. Рот у ней был прелестный, свежий,  как  розан,  малинового
цвета,  и  когда  она   говорила,   середина   верхней   губы   очень   мило
приподнималась. Но во взгляде ее огромных глаз было  что-то  дикое  и  почти
суровое. "Вольница, казачья кровь", - так отзывался о ней Мартын Петрович. Я
побаивался ее... Мне эта осанистая красавица напоминала своего батюшку.
     Я отъехал еще немного дальше и услышал, что она запела ровным, сильным,
несколько резким, прямо крестьянским голосом, потом  она  вдруг  умолкла.  Я
оглянулся и с вершины холма увидал ее, стоявшую возле харловского зятя перед
окошенным осьминником овса. Тот размахивал  и  указывал  руками,  а  она  не
шевелилась. Солнце освещало ее высокую фигуру, и  ярко  голубел  васильковый
венок на ее голове.


IX


     Я уже, кажется, сказывал вам, господа, что и  для  этой  второй  дочери
Харлова матушка моя припасла жениха. То  был  один  из  самых  бедных  наших
соседей, отставной армейский майор  Житков,  Гаврило  Федулыч,  человек  уже
немолодой и - как он сам выражался, не без самодовольства, впрочем, и словно
рекомендуя себя - "битый да ломаный". Он едва разумел грамоте  и  очень  был
глуп,  но  втайне  надеялся  попасть  к  моей  матушке  в  управляющие,  ибо
чувствовал себя "исполнителем". "Что другое-с, а зубье считать у  мужичья  -
это я до тонкости понимаю, -  говаривал  он,  чуть  не  скрипя  собственными
зубами, - потому  -  привык,  -  пояснял  он,  -  в  прежней  моей,  значит,
должности". Будь Житков меньше глуп, он бы понял, что именно в управляющие к
матушке попасть не предстояло ему никаких шансов, так как  для  этого  нужно
было  сместить  настоящего   управляющего,   некоего   Квицинского,   весьма
характерного и дельного поляка, которому матушка  вполне  доверяла.  Лицо  у
Житкова было длинное, лошадиное; оно все обросло пыльно-белокурыми волосами,
даже щеки под глазами все заросли; в самые сильные морозы оно  было  покрыто
обильным потом, словно росинками. При виде матушки он немедленно вытягивался
в струнку, голова его начинала дрожать  от  усердия,  огромные  руки  слегка
похлопывали по ляжкам, и вся фигура, казалось, так и взывала: "Повели!.. и я
устремлюсь!" Матушка не обманывалась насчет его способностей, что не  мешало
ей, однако, заботиться об его свадьбе с Евлампией.
     - Только сладишь ли ты с ней, отец мой? - спросила она его однажды.
     Житков самодовольно улыбнулся.
     - Помилуйте, Наталья Николаевна! Целую  роту  в  порядке  содержал,  по
струнке ходили, а это что же с? Плевое дело.
     - То рота, отец мой, а то девушка благородная, жена, - заметила матушка
с неудовольствием.
     - Помилуйте-с! Наталья Николаевна! - снова воскликнул Житков. - Это  мы
все очень понять можем. Одно слово: барышня, особа нежная!
     - Ну, - решила наконец матушка, - Евлампия себя в обиду не даст.

	 
Х


     Однажды - дело было в июне месяце и день склонялся к вечеру  -  человек
доложил о приезде Мартына Петровича. Матушка удивилась: мы его более  недели
не видали, но он никогда так поздно не посещал нас. "Что-нибудь  случилось!"
- воскликнула она вполголоса. Лицо Мартына Петровича, когда  он  ввалился  в
комнату и тотчас же опустился на стул возле двери, имело  такое  необычайное
выражение, оно так было задумчиво и даже бледно, что матушка моя невольно  и
громко повюрила свое  восклицание.  Мартын  Петрович  уставил  на  нее  свои
маленькие  глаза,  помолчал,  вздохнул  тяжело,  помолчал  опять  и  объявил
наконец, что приехал по  одному  делу...  которое...  такого  рода,  что  по
причине...
     Пробормотав эти несвязные слова, он вдруг поднялся и вышел.
     Матушка позвонила, велела вошедшему лакею тотчас догнать  и  непременно
воротить Мартына Петровича,  но  тот  уже  успел  сесть  на  свои  дрожки  и
убраться.
     На следующее утро матушка, которую странный поступок Мартына  Петровича
и  необычайное  выражение  его  лица  одинаково  изумили  и  даже   смутили,
собиралась было послать к нему нарочного, как он сам  опять  появился  перед
нею. На этот раз он казался спокойнее.
     - Сказывай,  батюшка,  сказывай,  -  воскликнула  матушка,  как  только
увидела его, - что  это  с  тобою  поделалось?  Я,  право,  вчера  подумала:
господи! - подумала я, - уж не рехнулся ли старик наш в рассудке своем?
     - Не рехнулся я, сударыня, в рассудке своем, - отвечал Мартын Петрович,
- не


1 |  2 |  3 |  4 |  5 |  6 |  7 |  8 |  9 |  10 |  11 |  12 |  13 |  14 |  15 |  16 |  17 |  18 |  19 |  20 |  21 |  22 |  23 |  24 |  25 |  26 |  27 |  28 |  29 |  30 |  31 |