За жизнь писатель пережил многое – широкое признание и несправедливую критику, несчастную любовь и жизнь на чужбине. Был знаком со многими известными людьми современности. Часто думал о будущем своей Родины. И всегда – любил и восхищался русской природой. Всё это несомненно находило своё отражение в его творчестве.

 » Главная страница   » Фотогалерея   » Видеоматериалы
  :::: Романы ::::

» Дворянское гнездо
» Отцы и дети
» Дым
» Рудин
» Новь

  :::: Рассказы и повести ::::

» Первая любовь
» Записки охотника
» Муму
» Несчастная
» Вешние воды
» Ася
» Дневник лишнего человека
» Степной король Лир

  :::: Пьесы ::::

» Месяц в деревне
» Холостяк

  :::: Стихи ::::

» Все стихи Ивана Тургенева



Памятник И. С.Тургеневу на Манежной площади в Москве


Усадьба Тургенева в Спасское-Лутовиново


И.С.Тургенев



Степной король Лир



таковский я человек. Но мне нужно с вами посоветоваться.
     - О чем?
     - Только сомневаюсь я, будет ли вам сие приятно...
     - Говори, говори, отец, да попроще. Не волнуй ты меня! К чему тут  сие?
Говори проще. Али опять меланхолия на тебя нашла?
     Харлов нахмурился.
     - Нет, не меланхолия - она у меня к новолунию бывает; а  позвольте  вас
спросить, сударыня, вы о смерти как полагаете?
     Матушка всполохнулась.
     - О чем?
     - О смерти. Может ли смерть кого ни на есть на сем свете пощадить?
     - Это ты еще что вздумал, отец мой? Кто из нас бессмертный? Уж  на  что
ты великан уродился - а и тебе колец будет.
     - Будет! ох, будет! - подхватил Харлов и потупился. - Случилось со мною
сонное мечтание... - протянул он наконец.
     - Что ты говоришь? - перебила его матушка.
     - Сонное мечтание, - повторял он. - Я ведь сновидец!
     - Ты?
     - Я! А вы не знали? - Харлов вздохнул. - Ну, вот...  Прилег  я  как-то,
сударыня, неделю тому назад с лишком, под самые заговены  к  Петрову  посту;
прилег я после обеда отдохнуть маленько,  ну  и  заснул!  И  вижу,  будто  в
комнату ко мне вбег вороной жеребенок. И стал тот жеребенок  играть  и  зубы
скалить. Как жук вороной жеребенок.
     Харлов умолк.
     - Ну? -  промолвила  матушка.  -  И  как  обернется  вдруг  этот  самый
жеребенок, да как лягнет меня в левый локоть, в самый как есть  поджилок!  Я
проснулся - ан рука не действует и нота  левая  тоже.  Ну,  думаю,  паралич;
однако поразмялся  и  снова  вошел  в  действие;  только  мурашки  долго  по
суставцам бегали и теперь еще бегают. Как разожму ладонь, так и забегают.
     - Да ты, Мартын Петрович, как-нибудь руку перележал.
     - Нет, сударыня; не то вы изволите говорить! Это мне предостережение...
К смерти моей, значит.
     - Ну вот еще! - начала было матушка.
     - Предостережение! Готовься, мол, человече! И потому я,  сударыня,  вот
что имею доложить вам, нимало не медля. Не желая, - закричал вдруг Харлов, -
чтоб та самая смерть меня, раба божия, врасплох застала, положил я так-то  в
уме своем: разделить мне теперь же, при жизни, имение мое между двумя  моими
дочерьми, Анной и Евлампией, как мне господь бог на душу  пошлет.  -  Мартын
Петрович остановился, охнул и прибавил: - Нимало не медля.
     - Что ж? Это дело хорошее, - заметила матушка, - только,  я  думаю,  ты
напрасно спешишь.
     - И так как я желаю в сем деле, - продолжал, еще более возвысив  голос,
Харлов, - должный порядок и законность соблюсти, то покорнейше прошу  вашего
сыночка,  Дмитрия  Семеновича,  -  вас   я,   сударыня,   обеспокоивать   не
осмеливаюсь, - прошу оного  сыночка,  Дмитрия  Семеновича,  родственнику  же
моему Бычкову в прямой долг вменяю - при совершении формального акта и ввода
во  владение  моих  двух  дочерей,  Анны   замужней   и   Евлампии   девицы,
присутствовать; который акт имеет быть  в  действие  введен  послезавтра,  в
двенадцатом часу дня, в собственном моем имении Еськове, Козюлькине тож, при
участии предержащих властей и чинов, кои уже суть приглашены.
     Мартын Петрович едва  окончил  эту  явно  им  наизусть  затверженную  и
частыми  вздохами  прерванную  речь...  У  него  словно  воздуха   а   груди
недоставало: его побледневшее лицо слова побагровело,  и  он  несколько  раз
утер с него пот.
     - И ты уже составил раздельный акт? - спросила матушка. - Когда это  ты
успел?
     - Успел... ох! Не пимши, не емши...
     - Сам писал?
     - Володька... ох! помогал.
     - И прошение подал?
     - Подал, я палата утвердила, и уездному суду  предписано,  и  временное
отделение земского суда... ох!.. к прибытию назначено.
     Матушка усмехнулась.
     - Ты, я вижу, Мартын Петрович, уже совсем, как следует, распорядился, и
как скоро! Знать, денег не жалел?
     - Не жалел, сударыня!
     - То-то! А говоришь, что со мной посоветоваться желаешь. Что ж,  пускай
Митенька едет; я и Сувенира с ним отпущу, и Квицинскому скажу...  А  Гаврилу
Федулыча ты не приглашал?
     - Гаврила Федулыч... господин Житков... от меня такожде... извещен. Ему
как жениху следует!
     Мартын Петрович, видимо, истощил весь запас своего красноречия.  Притом
мне всегда казалось, что он:  как  будто  не  совсем  благоволил  к  жениху,
приисканному моей матушкой; быть мажет, он ожидал более выгодной партии  для
своей Евлампиюшки.
     Он поднялся со стула и шаркнул ногою.
     - За согласие благодарен!
     - Куда же ты? - спросила матушка. - Посиди; я велю закуску подать.
     - Много довольны, - отвечал Харлов. - Но не могу... Ох! нужно домой.
     Он попятился и полез было, по своему обыкновению, боком в дверь.
     - Постой, постой, - продолжала матушка, - неужто ты все свое именье без
остатку дочерям предоставляешь?
     - Вестимо, без остатку.
     - Ну, а ты сам... где будешь жить? Харлов даже руками замахал.
     - Как где? У себя в доме, как жил доселючи... так и  впредь.  Какая  же
может быть перемена?
     - И ты в дочерях своих и в зяте так уверен?
     - Это вы про Володьку-то говорить изволите? Про тряпку про  эту?  Да  я
его куда хочу пихну, и туда, л сюда... Какая его власть? А они меня,  дочери
то есть, по гроб кормить, поить, одевать, обувать...  Помилуйте!  первая  их
обязанность! Я ж им недолго глаза мозолить буду. Не за горами смерть-то - за
плечами.
     - В смерти господь бог волен, - заметила матушка, - а  обязанность  это
их, точно. Только ты меня извини, Мартыя Петрович;  старшая  у  тебя,  Анна,
гордячка известная, ну, да и вторая волком смотрит...
     - Наталья Николаевна! - перебил Харлов, - что вы это?.. Да чтоб  они...
Мои дочери... Да чтоб я... Из  повиновенья-то  выйти?  Да  им  и  во  сне...
Противиться? Кому? Родителю?.. Сметь?  А  проклясть-то  их  разве  долго?  В
трепете да в покорности век свой прожили - и вдруг... господи!
     Харлов раскашлялся, захрипел.
     - Ну, хорошо, хорошо, - поспешила успокоить его  матушка,  -  только  я
все-таки не понимаю, зачем ты теперь делить их вздумал? Все равно после тебя
им же достанется. Всему этому, я полагаю, твоя меланхолия причиной.
     - Э, матушка! - не без досады  возразил  Харлов,  -  зарядили  вы  свою
меланхолию! Тут, быть может, свыше сила действует, а вы: меланхолия! Потому,
сударыня, вздумал я сие, что я самолично, еще "жимши", при себе хочу решить,
кому чем владеть, и кого я чем награжу, тот тем и  владей,  и  благодарность
чувствуй, и исполняй, и на чем отец и благодетель  положил,  то  за  великую
милость...
     Голос Харлоаа опять перервался.
     - Ну полно же, полно, отец мой, - перебила его матушка, - а то я впрямь
вороной жеребенок появится.
     - Ох, Наталья Николаевна, не говорите мне о нем! - простонал Харлов.  -
Это смерть моя за мной приходила. Прощенья просим. А  вас,  сударик  мой,  к
послезавтрашнему дню ожидать буду честь иметь!
     Мартын Петрович вышел; матушка посмотрела ему  м  вслед  и  значительно
покачала головою.
     - Не к добру это, - прошептала  она,  -  не  к  добру.  Ты  заметил,  -
обратилась она ко мне, - он говорит, а сам  будто  от  солнца  все  щурится;
знай: это примета дурная. У  такого  человека  тяжело  на  сердце  бывает  и
несчастье ему  грозит.  Поезжай  послезавтра  с  Викентием  Осиповичем  и  с
Сувениром.


XI


     В  назначенный  день  большая  наша  фамильная  четвероместная  карета,
запряженная  шестериком  караковых  лошадей,   с   главным   "лейб-кучером",
седобородым и тучным Алексеичем на  козлах,  плавно  подкатилась  к  крыльцу
нашего дома.  Важность  акта,  к  которому  намеревался  приступить  Харлов,
торжественность, с которой он пригласил нас, подействовали на  мою  матушку.
Она сама отдала приказ заложить именно этот экстраординарный экипаж и велела
Сувениру и мне одеться по-праздничному: она, видимо, желала  почтить  своего
"протеже". Квипинский - тот всегда ходил во фраке и в белом галстухе. Во всю
дорогу Сувенир трещал как сорока, хихикал, рассуждал о том,  предоставит  ли
ему братец что-нибудь, и тут же обзывал его идолом и кикиморой.  Квицинский,
человек угрюмый, желчный, не выдержал наконец. "И охота вам, - заговорил  он
со своим польским отчетливым акцентом, - такое все несообразное  болтать?  И
неужели невозможно сидеть смирно, без этих "никому не нужных"  (любимое  его
слово)


1 |  2 |  3 |  4 |  5 |  6 |  7 |  8 |  9 |  10 |  11 |  12 |  13 |  14 |  15 |  16 |  17 |  18 |  19 |  20 |  21 |  22 |  23 |  24 |  25 |  26 |  27 |  28 |  29 |  30 |  31 |