За жизнь писатель пережил многое – широкое признание и несправедливую критику, несчастную любовь и жизнь на чужбине. Был знаком со многими известными людьми современности. Часто думал о будущем своей Родины. И всегда – любил и восхищался русской природой. Всё это несомненно находило своё отражение в его творчестве.

 » Главная страница   » Фотогалерея   » Видеоматериалы
  :::: Романы ::::

» Дворянское гнездо
» Отцы и дети
» Дым
» Рудин
» Новь

  :::: Рассказы и повести ::::

» Первая любовь
» Записки охотника
» Муму
» Несчастная
» Вешние воды
» Ася
» Дневник лишнего человека
» Степной король Лир

  :::: Пьесы ::::

» Месяц в деревне
» Холостяк

  :::: Стихи ::::

» Все стихи Ивана Тургенева



Памятник И. С.Тургеневу на Манежной площади в Москве


Усадьба Тургенева в Спасское-Лутовиново


И.С.Тургенев



Степной король Лир



пустяков?" - "Ну, чичас", - пробормотал Сувенир с  неудовольствием  и
уставил свои косые глаза в окошко. Четверти часа не прошло,  ровно  бежавшие
лошади едва начинали потеть под  тонкими  ремнями  новых  сбруй  -  как  уже
показалась харловская усадьба. Сквозь настежь растворенные ворота  вкатилась
наша карета на двор; крошечный форейтор, едва достававший ногами до половины
лошадиного корпуса, в последний  раз  с  младенческим  воплем  подскочил  на
мягком  седле,  локти  старика   Алексеича   одновременно   оттопырились   и
приподнялись - послышалось легкое тпрукание, и мы  остановились.  Собаки  не
встретили нас лаем, дворовые мальчишки в длинных, слегка на больших  животах
раскрытых рубахах - и те куда-то исчезли. Зять Харлова ожидал нас на  пороге
двери. Помню - меня особенно поразили березки, натыканные по обеим  сторонам
крыльца, словно в троицын день. "Торжество из  торжеств!"  -  пропел  в  нос
Сувенир, вылезая первый из кареты. И точно,  торжественность  замечалась  во
всем.  На  харловском  зяте  был  плисовый  галстук  с  атласным  бантом   и
необыкновенно узкий черный фрак; а у вынырнувшего из-за его  спины  Максимки
волосы до того были омочены квасом, что  даже  капало  с  них.  Мы  вошли  в
гостиную и увидали Мартына Петровича,  неподвижно  возвышавшегося  -  именно
возвышавшегося - посредине комнаты. Не знаю,  что  почувствовали  Сувенир  и
Квицинский при виде его колоссальной фигуры, но я ощутил  нечто  похожее  на
благоговение. Мартын Петрович облекся в  серый,  должно  быть,  ополченский,
12-го года, казакин с черным стоячим воротником, бронзовая медаль  виднелась
на его груди, сабля висела у бока; левую руку он положил на рукоятку, правой
опирался на стол, покрытый  красным  сукном.  Два  исписанных  листа  бумаги
лежало на этом столе. Харлов не шевелился, даже не пыхтел; и какая  важность
сказывалась в его осанке, какая уверенность в себе, в своей неограниченной и
несомненной власти! Он едва приветствовал нас кивком  и,  хрипло  промолвив:
"Прошу!", повел указательным пальцем левой руки в  направлении  поставленных
рядышком стульев.  У  правой  стены  гостиной  стояли  обе  дочери  Хардова,
разодетые по-воскресному: Анна в зелено-лиловом, двуличневом платье с желтым
шелковым поясом; Евлампия - в розовом, с пунцовыми лентами. Возле них торчал
Житков в новом мундире, с обычным выражением тупого  и  жадного  ожидания  в
глазах и с большим против обычного количеством испарины на волосатом лице. У
левой стены гостиной сидел священник  в  изношенной  рясе  табачного  цвета,
старый человек с жесткими бурыми волосами.  Эти  волосы  и  унылые,  тусклые
глаза и большие заскорузлые руки, которые  словно  его  самого  бременили  и
лежали, как груды, на коленях, и выглядывавшие из-под рясы смазные сапоги  -
все свидетельствовало о трудовой, нерадостной жизни: приход  его  был  очень
беден. Рядом с вита помещался исправник, жирненький, бледненький, неопрятный
господинчик, с пухлыми, короткими ручками  и  ножками,  с  черными  глазами,
черными подстриженными усами, с  постоянной,  хоть  и  веселой,  но  дрянной
улыбочкой на лице: он слыл за великого взяточника  и  даже  за  тирана,  как
выражались в то время; но не только помещики, даже крестьяне привыкли к нему
и любили его. Он весьма развязно и несколько насмешливо  поглядывал  кругом:
видно  было,  что  вся  эта  "процедура"  его  забавляла.  В  сущности   его
интересовала одна предстоявшая закуска с водочкой. Зато сидевший возле  него
стряпчий, сухопарый человек с длинным лицом, узкими бакенбардами  от  уха  к
носу, как их нашивали при Александре Первом, всей душой принимал  участие  в
распоряжениях Мартына Петровича и не опускал с него своих больших  серьезных
глаз: от очень усиленного внимания и сочувствия  он  все  двигал  и  поводил
губами, не разжимая их,  однако.  Сувенир  к  нему  присоседился  и  шепотом
заговорил с ним, объявив мае сперва,  что  это  первый  по  губернии  масон.
Временное отделение земского суда  состоит,  как  известно,  из  исправника,
стряпчего и станового; но станового либо вовсе не  было,  либо  он  до  того
стушевался, что я его не заметил; впрочем, он у нас в уезде  носил  прозвище
"несуществующий", как бывают "непомнящие". Я сел подле Сувенира,  Квицинский
подле меня. На лице практического  поляка  была  написана  явная  досада  на
"никому не нужную" поездку, на напрасную трату временя...  "Барыня!  Барские
русские фантазии! - казалось, шептал он про себя... - Уж эти мне русские!"


XII


     Когда мы все уселись, Мартын Петрович поднял плечи, крякнул, обвел  нас
всех своими медвежьими глазками и, шумно вздохнув, начал так:
     - Милостивые государи! Я пригласил вас по следующему случаю. Становлюсь
я стар, государи мои, немощи одолевают... Уже и  предостережение  мне  было,
смертный же час, яко тать в нощи, приближается...  Не  так  ли,  батюшка?  -
обратился он к священнику.
     Батюшка встрепенулся.
     - Тако, тако, - прошамшил он, потрясая бородкой.
     - И потому, - продолжал Мартын Петрович, внезапно возвысив голос, -  не
желая, чтобы та самая смерть меня врасплох застала, положил я в уме своем...
- Мартын Петрович повторил слово в слово фразу,  которую  он  два  дня  тому
назад произнес у матушки. - В силу сего моего решения,  -  закричал  он  еще
громче, - сей акт (он ударил рукою по лежавшим на столе  бумагам)  составлен
мною, и предержащие власти в свидетели приглашены, и в чем состоит оная  моя
воля, о том следуют пункты. Поцарствовал, будет с меня!
     Мартын Петрович надел на нос свои железные круглые очки, взял со  стола
один из исписанных листов и начал:
     - Раздельный акт имению отставного штык-юнкера и  столбового  дворянина
Мартына Харлова, им  самим,  в  полном  и  здравом  уме  и  по  собственному
благоусмотрению составленный, и  в  коем  с  точностию  определяется,  какие
угодия его двум дочерям, Анне и Евлампии (кланяйтесь!  -  они  поклонились),
предоставляются, и коим образом дворовые люди и прочее имущество и  живность
меж оными дочерьми поделяется! Рукою властной!
     - Это ихняя бумажка, - шепнул, с неизменной своей улыбочкой,  исправник
Квицинскому, - они ее для красоты слога прочитать  желают,  а  законный  акт
составлен по форме, безо всех этих цветочков.
     Сувенир начал было хихикать...
     - Согласно с моею волею! - вмешался Харлов, от которого не  ускользнуло
замечание исправника.
     - Во всех пунктах согласно, - поспешно и весело отвечал тот,  -  только
форму, вы знаете, Мартын Петрович, никак обойти нельзя. И лишние подробности
устранены. Ибо в пегих коров и  турецких  селезней  палата  никаким  образом
входить не может.
     - Подь сюда ты! - гаркнул Харлов зятю, который вслед за  нами  вошел  в
комнату и с подобострастным видом остановился у двери. Он тотчас подскочил к
своему тестю.
     - На, возьми, читай! А то мне трудно. Только смотри, не  лотошн!  Чтобы
все господа присутствующие вникнуть могли.
     Слеткин взял лист в обе руки и стал трепетно, но внятно,  со  вкусом  и
чувством, читать раздельный акт.  В  нем  с  величайшею  аккуратностью  было
обозначено, что именно отходило к Анне и что к Евлампии и как  им  следовало
делиться. Харлов от времени до времени прерывал чтение словами: "Слышь,  это
тебе, Анна, за твое усердие!" - или: "Это тебе, Евлампиюшка, жалую!" - и обе
сестры кланялись, Анна в пояс, Евламлия  одной  головой.  Харлов  с  угрюмой
важностью посматривал на них. "Усадебный дом (новый флигелек) был  отдан  им
Евлампии, - "яко младшей дочери, по извечному обычаю". Голос чтеца  зазвенел
и задрожал, произнося эти неприятные для него слова;  а  Житков  облизнулся.
Евлампия искоса глянула на него: будь я на месте Житкова, не  понравился  бы
мне этот взгляд. Презрительное выражение лица,  свойственное  Евламппи,  как
всякой истой русской красавице, на этот раз носило  особый  оттенок.  Самому
себе Мартын Петрович предоставлял право жить  в  занимаемых  им  комнатах  и
выговаривал себе, под именем  "опричного",  полное  содержание  "натуральною
провизиею" и десять рублей ассигнациями в месяц на обувь и одежду. Последнюю
фразу раздельного акта Харлов пожелал прочесть сам. "И сию мою  родительскую
волю, - гласила она, - дочерям моим исполнять и наблюдать свято и  нерушимо,
яко заповедь;


1 |  2 |  3 |  4 |  5 |  6 |  7 |  8 |  9 |  10 |  11 |  12 |  13 |  14 |  15 |  16 |  17 |  18 |  19 |  20 |  21 |  22 |  23 |  24 |  25 |  26 |  27 |  28 |  29 |  30 |  31 |