За жизнь писатель пережил многое – широкое признание и несправедливую критику, несчастную любовь и жизнь на чужбине. Был знаком со многими известными людьми современности. Часто думал о будущем своей Родины. И всегда – любил и восхищался русской природой. Всё это несомненно находило своё отражение в его творчестве.

 » Главная страница   » Фотогалерея   » Видеоматериалы
  :::: Романы ::::

» Дворянское гнездо
» Отцы и дети
» Дым
» Рудин
» Новь

  :::: Рассказы и повести ::::

» Первая любовь
» Записки охотника
» Муму
» Несчастная
» Вешние воды
» Ася
» Дневник лишнего человека
» Степной король Лир

  :::: Пьесы ::::

» Месяц в деревне
» Холостяк

  :::: Стихи ::::

» Все стихи Ивана Тургенева



Памятник И. С.Тургеневу на Манежной площади в Москве


Усадьба Тургенева в Спасское-Лутовиново


И.С.Тургенев



Степной король Лир



ибо я после бога им отец и глава, и никому  отчета  давать  не
обязан и не давал; и будут они волю мою  исполнять,  то  будет  с  ними  мое
родительское благословение,  а  не  будут  волю  мою  исполнять,  чего  боже
оборони, то постигнет их моя родительская неключимая клятва, ныне и во  веки
веков, аминь!" Харлов поднял лист высоко над головою, Анна  тотчас  проворно
опустилась на колени и стукнула о пол лбом; за ней  кувыркнулся  и  муж  ее.
"Ну, а ты что ж?" - обратился Харлов к Евлампии. Та вся  вспыхнула  и  также
поклонилась в землю; Житков нагнулся вперед всем корпусом.
     - Подпишитесь! - воскликнул Харлов, указывая пальцем на конец листа.  -
Здесь: Благодарю и принимаю, Анна! Благодарю и принимаю, Евлампия!
     Обе дочери встали и подписались одна за другой. Слеткин  встал  тоже  и
полез было за пером, но Харлов отстранил его, ткнув его  средним  перстом  в
галстух, так что он иокнул. С минуту длилось молчание. Вдруг Мартын Петрович
словно всхлипнул и, пробормотав:
     "Ну,  теперь  все  ваше!",  отодвинулся  в  сторону.  Дочери   и   зять
переглянулись, подошли к нему и стали  целовать  его  выше  локтя.  В  плечо
достать они не могли.

XIII


     Исправник  прочел  настоящий,  формальный  акт,   дарственную   запись,
составленную Мартыном Петровичем.  Потом  он  вместе  с  стряпчим  вышел  на
крыльцо  и  объявил  собравшимся  у  ворот  соседям,   понятым,   харловским
крестьянам и нескольким дворовым людям о совершившемся событии. Начался ввод
во владение новых двух помещиц, которые также  появились  на  крыльце  и  на
которых исправник указывал  рукою,  когда,  слегка  наморщив  одну  бровь  и
мгновенно придав своему беззаботному лицу вид грозный, он внушал  крестьянам
о "послушании". Он бы мог  обойтись  и  без  этих  внушений:  более  смирных
физиономий, чем у харловских крестьян, я полагаю, в природе  не  существует.
Облеченные в худые армяки и прорванные тулупы, но весьма туго  подпоясанные,
как это всегда водится в торжественных случаях, они стояли  неподвижно,  как
каменные, и, как  только  исправник  испускал  междометие  вроде:  "Слышите,
черти! Понимаете, дьяволы!", кланялись вдруг все разом, словно  по  команде;
каждый из "чертей и дьяволов" крепко держал свою шапку обеими  руками  и  не
спускал взора с окна, в котором виднелась фигура Мартына Петровича.  Немного
меньше робели и самые понятые.
     - Вам известны какие-либо препятствия, - крикнул на них исправник, - ко
введению во владение сих единственных и законных наследниц и дочерей Мартына
Петровича Харлова?
     Все понятые тотчас словно съежились. - Известны, черти? - крикнул опять
исправник.
     - Ничего, ваше благородие, нам не известно, - мужественно отвечал  один
корявый старичок, с остриженной бородой и усами, отставной солдат.
     - Ну, да и  смельчак  же  Еремеич!  -  говорили,  расходясь,  про  него
понятые.
     Несмотря на просьбы  исправника,  Харлов  не  пожелал  выйти  вместе  с
дочерьми на крыльцо. "Мои подданные и  без  того  моей  воле  покорятся!"  -
отвечал он. На него, по совершении акта, нашло нечто вроде грустя.
     Лицо его снова побледнело. Это новое, небывалое  выражение  грусти  так
мало шло к пространным и дебелым чертам Мартына Петровича, что я  решительно
не знал, что подумать! Уж не  меланхолия  ли  на  него  находит?  Крестьяне,
очевидно, с своей стороны также ощущали недоумение. И в самом  деле:  "Барин
живехонек - вот он стоит, да еще какой барин: Мартын Петрович!  И  вдруг  он
ими владеть не будет... Чудеса!" Не знаю, догадался ли Харлов о  том,  какие
мысли бродили в головах его "подданных",  захотел  ли  он  в  последний  раз
покуражиться, только он вдруг открыл форточку, приставил к отверстию  голову
и закричал громовым голосом: "Повиноваться!" Потом  он  захлопнул  форточку.
Недоумение крестьян, конечно, от этого не рассеялось и не  уменьшилось.  Они
еще пуще окаменели и даже как бы перестали глядеть. Группа дворовых (в числе
их находились две здоровенные девки, в коротких ситцах и  с  такими  икрами,
подобных которым видеть можно разве на "Страшном судилище" Микель-Анжело, да
еще один, уже совсем ветхий,  от  древности  даже  заиндевевший,  полуслепой
человек в шершавой фризовой шинели  -  он,  по  слухам,  был  при  Потемкине
"валторщиком" -  казачка  Максимку  Харлов  себе  предоставил),  группа  эта
выказывала  большее  оживление,  чем  крестьяне;   она   по   крайней   мере
переминалась на месте. Сами новые помещицы держались очень  важно,  особенно
Анна. Стиснув свои сухие губы, она упорно глядела вниз... Не  много  доброго
обещала дворовым ее строгая фигура. Евлампия тоже не поднимала глаз;  только
раз она обернулась и, словно с удивлением, медленно  окинула  взором  своего
жениха Житкова, который, вслед за Слеткиным, почел нужным также  явиться  на
крыльцо. "Ты здесь с  какого  права?"  -  казалось,  говорили  эти  красивые
выпуклые глаза. Слеткин - тот изменился больше всех. Во  всем  существе  его
проявилась  торопливая  бодрость,  словно  аппетит  его  пронимал;  движения
головы, ног остались подобострастными по-прежнему, но как весело  расправлял
он руки, как хлопотливо  передвигал  лопатками!  "Наконец,  мол,  дорвался!"
Окончив "процедуру" ввода во владение, исправник, у которого от  приближения
закуски даже вода  подтекла  под  щеками,  потер  себе  руки  тем  особенным
манером, который обыкновенно предшествует! "вонзанию в себя первой рюмочки";
но  оказалось,  что  Мартын  Петрович  желал  сперва  отслужить  молебен:  с
водосвятием. Священник облачился в старую, еле живую ризу; еле живой  дьячок
вышел из кухни, с трудом раздувая ладан в старом медном паникадиле.  Молебен
начался. Харлов то и дело вздыхал; класть земные поклоны он по  тучности  не
мог, но, крестясь правой рукою и наклоняя  голову,  указывал  перстом  левой
руки на пол. Слеткин так и  сиял  я  даже  прослезился;  Житков  благородно,
по-военному,  чуть-чуть  помахивал  пальцами  между  третьей   и   четвертой
пуговицей мундира; Квицинокий, как католик, остался в соседней комнате; зато
стряпчий так усердно молился, так сочувственно  вздыхал  вслед  за  Мартыном
Петровичем и так истово шептал и жевал  губами,  возводя  взоры  горе,  что,
глядя на него, я ощутил умиление и начал тоже горячо молиться. По  окончании
молебна и водосвятия, причем все присутствующие,  даже  слепой  потемкинский
"валторщик", даже Квицинекий, помочили  себе  глаза  святой  водой,  Анна  и
Евлампия еще раз, по приказанию Мартына Петровича, благодарили его земно;  и
тут,  наконец,  наступил  момент  завтрака!  Кушаний  было  много,   и   все
превкусные; мы все наелись страшно. Появилась неизбежная  бутылка  донского.
Исправник, как человек, больше всех нас знакомый со светскими обычаями,  ну,
да  и  как  представитель  власти,  первый  провозгласил  тост  за  здоровье
"прекрасных  владелиц!".  Потом  он  же  предложил  нам  выпить  за  здравие
наипочтеннейшего  и  наивеликодушнейшего  Мартына  Петровича!   При   слове:
"великодушнейший",   Слеткин   взвизгнул   и   бросился   целовать    своего
благодетеля... "Ну, хорошо, хорошо, не надо", - бормотал  Харлов  как  бы  с
досадой, отстраняя его локтем... Но тут произошел не  совсем  приятный,  как
говорится, пассаж.


XIV


     А именно: Сувенир, который с самого начала завтрака пил безостановочно,
внезапно поднялся, весь красный, как бурак, со стула и, указывая пальцем  на
Мартына Петровича, залился своим дряблым, дрянным смехом.
     - Великодушный! Великодушный! - затрещал он, - а вот мы  посмотрим,  по
вкусу ли ему самому цридется это великодушие, когда его, раба  божия,  голой
спиной... да на снег!
     - Что ты врешь? Дурак! - презрительно промолвил Харлов.
     - Дурак, дурак! - повторил Сувенир. - Единому всевышнему богу известно,
кто из нас обоих заправский-то  дурак.  А  вот  вы,  братец,  сестрицу  мою,
супругу вашу, уморили - за то теперь и самих себя похерили... ха-ха-ха!
     - Как вы  смеете  нашего  почтенного  благодетеля  обижать?  -  запищал
Слеткин и, оторвавшись от обхваченного им плеча Мартына  Петровича,  ринулся
на Сувенира. - Да знаете ли, что если наш благодетель того пожелает, то мы и
самый акт сию минуту уничтожить можем?..
     - А вы все-таки его голой  спиной  -  на  снег...  -  ввернул 


1 |  2 |  3 |  4 |  5 |  6 |  7 |  8 |  9 |  10 |  11 |  12 |  13 |  14 |  15 |  16 |  17 |  18 |  19 |  20 |  21 |  22 |  23 |  24 |  25 |  26 |  27 |  28 |  29 |  30 |  31 |