За жизнь писатель пережил многое – широкое признание и несправедливую критику, несчастную любовь и жизнь на чужбине. Был знаком со многими известными людьми современности. Часто думал о будущем своей Родины. И всегда – любил и восхищался русской природой. Всё это несомненно находило своё отражение в его творчестве.

 » Главная страница   » Фотогалерея   » Видеоматериалы
  :::: Романы ::::

» Дворянское гнездо
» Отцы и дети
» Дым
» Рудин
» Новь

  :::: Рассказы и повести ::::

» Первая любовь
» Записки охотника
» Муму
» Несчастная
» Вешние воды
» Ася
» Дневник лишнего человека
» Степной король Лир

  :::: Пьесы ::::

» Месяц в деревне
» Холостяк

  :::: Стихи ::::

» Все стихи Ивана Тургенева



Памятник И. С.Тургеневу на Манежной площади в Москве


Усадьба Тургенева в Спасское-Лутовиново


И.С.Тургенев



Степной король Лир



Сувенир,
стушевавшись за Квицинского.
     - Молчать! - загремел Харлов. - Прихлопну тебя, так только мокро  будет
на том месте, где ты находился. Да и ты  молчи,  щенок!  -  обратился  он  к
Слеткину, - не суйся, куда не велят! Коли я, Мартын Петров  Харлов,  порешил
оный раздельный акт составить, то кто же может его уничтожить?  Против  моей
воли пойти? Да в свете власти такой нет...
     - Мартын Петрович! - заговорил вдруг сочным  басом  стряпчий;  он  тоже
выпил много, но от этого в нем только важности  прибавилось.  -  Ну,  а  как
господин помещик правду сказать изволил! Дело вы совершили  великое,  ну,  а
как, сохрани бог, действительно... вместо должной благодарности,  да  выйдет
какой афронт?
     Я глянул украдкой на  обеих  дочерей  Мартына  Петровича.  Анна  так  и
впилась глазами в говорившего, и уж, конечно,  более  злого,  змеиного  и  в
самой злобе более красивого лица я не видывал! Евлампия отворотилась и  руки
скрестила; презрительная усмешка более чем когда-нибудь скрутила  ее  полные
розовые губы.
     Харлов поднялся со стула, разинул рот, но, видно, язык  изменил  ему...
Он вдруг ударил кулаком по столу,  так  что  все  в  комнате  подпрыгнуло  и
задребезжало.
     - Батюшка, - поспешно промолвила Анна, - они нас не знают и потому  так
о нас понимают; а вы себе  не  извольте  повредить.  Напрасно  вы  гневаться
изволите; вот у вас личико словно перекосилось.
     Харлов поглядел на Евлампию; она не шевелилась, хотя сидевший подле нее
Житков и толкал ее под бок.
     - Спасибо тебе, дочь моя Анна, - глухо заговорил Харлов, -  ты  у  меня
разумница; я на тебя  надеюсь  и  на  мужа  твоего  тоже.  -  Слеткин  опять
взвизгнул; Житков выставил было грудь и ногой слегка топнул;  но  Харлов  не
заметил его старания. - Этот шалопай, - продолжал он, указав подбородком  на
Сувенира, - рад дразнить меня; но вам, милостивый государь мой, -  обратился
он к стряпчему, - вам о Мартыне Харлове судить не приходится,  понятием  еще
не вышли. И чиновный вы человек, а слова ваши  самые  вздорные.  А  впрочем,
дело сделано, решению моему отмены не будет... Ну, и счастливо оставаться! Я
уйду. Я здесь больше не хозяин, я гость. Анна, хлопочи ты, как знаешь; а я к
себе в кабинет уйду. Довольно!
     Мартын Петрович повернулся к нам спиною, и не прибавив больше ни слова,
медленно вышел из комнаты.
     Внезапное удаление хозяина не могло не расстроить нашей  компании,  тем
более, что и обе хозяйки тоже вскорости исчезли. Слеткин  напрасно  старался
удержать нас. Исправник не преминул упрекнуть  стряпчего  в  неуместной  его
откровенности.
     - Нельзя! - отвечал тот. - Совесть заговорила!
     - Вот и видно, что масон, - шепнул мне Сувенир.
     - Совесть! - возразил исправник. - Знаем мы вашу совесть! Так же небось
и у вас в кармане сидит, как и у нас грешных!
     Священник между тем, уже стоя на ногах, но  предчувствуя  скорый  конец
трапезы, беспрестанно посылал в рот кусок за куском.
     - А у вас, я вижу, аппетит сильный, - резко заметил ему Слеткин.
     - Про запас, - отвечал священник со смиренной ужимкой; застарелый голод
слышался в этом ответе. Застучали экипажи... и мы разъехались. На  возвратом
пути никто не мешал  Сувениру  кривляться  и  болтать,  так  как  Квицинский
объявил, что ему надоели все эти "никому не нужные" безобразия, и прежде нас
отправился домой пешком. На его место к нам в карету сел  Житков;  отставной
майор имел весьма недовольный вид и то и дело, как таракан, поводил усами
     - Что, ваше высокоблагородие, - лепетал Сувенир, - субординация, знать,
подорвана? Погодите, то ли будет! Зададут феферу  и  вам!  Ах  вы,  женишок,
женишок, горе-женишок!
     Сувенира так и разбирало; а бедный Житков только шевелил усами.
     Вернувшись домой, я рассказал все виденное мною матушке. Она  выслушала
меня до конца и несколько раз покачала головою.
     - Не к добру, - промолвила она, - не нравятся мне все эти новизны!

	 
XV


     На следующий день Мартын Петрович приехал к обеду.  Матушка  поздравила
его с благополучным окончанием затеянного им дела.
     - Ты теперь свободный человек, - сказала она, -  и  должен  себя  легче
чувствовать.
     - Легче-то легче,  сударыня,  -  отвечал  Мартын  Петрович,  нисколько,
однако, не показывая выраженьем своего лица,  что  ему  действительно  легче
стало. - Можно теперь и о душе помыслить и  к  смертному  часу  как  следует
приготовиться.
     - А что, - спросила матушка, - мурашки у тебя по руке все бегают?
     Харлов раза два сжал и разжал ладонь левой руки.
     - Бегают, сударыня; и что я вам  еще  доложу:  как  начну  я  засыпать,
кричит кто-то у меня в голове: "Барегись! берегись!"
     - Это... нервы, -  заметила  матушка  и  заговорила  о  вчерашнем  дне,
намекнула на некоторые обстоятельства, сопровождавшие совершение раздельного
акта...
     - Ну да, да, - перебил ее  Харлов,  -  было  там  кое-что...  неважное.
Только вот что доложу вам, - прибавил он с расстановкой. - Не  смутили  меня
вчерась  пустые  Сувенировы  слова;  даже  сам  господин  стряпчий,  хоть  и
обстоятельный он человек, - и тот не смутил меня; а смутила  меня...  -  Тут
Харлов запнулся.
     - Кто? - опросила матушка. Харлов вскинул на нее глазами.
     - Евлампия!
     - Евлампия? Дочь твоя? Это каким образом?
     - Помилуйте, сударыня, - точно каменная! истукан истуканом!  Неужто  же
она не чувствует? Сестра ее, Анна, - ну, та все как следует. Та - тонкая!  А
Евлампия, - ведь я ей - что греха  таить!  -  много  предпочтения  оказывал!
Неужто же ей не жаль меня? Стало быть, мне плохо приходится, стало быть, чую
я, что не жилец я на сей земле, коли все им  отказываю;  и  точно  каменная!
хоть бы гукнула! Кланяться - кланяется, а благодарности не видать.
     -  Вот  постой,  -  заметила  матушка,  -  выдадим  мы  ее  за  Гаврилу
Федулыча... у него она помягчеет.
     Мартын Петрович опять исподлобья глянул на матушку.
     - Ну разве вот Гаврила Федулыч! Вы, знать, сударыня, на него надеетесь.
     - Надеюсь.
     - Так-с; ну, вам лучше знать. А у Евлампии, доложу вам, - что  у  меня,
что у ней: драв все едино. Казацкая кровь - а сердце, как уголь горячий!
     - Да разве у тебя такое сердце, отец мой? Харлов не отвечал.  Наступило
небольшое молчание.
     - Что же ты, Мартын Петрович, - начала матушка, - каким образом намерен
теперь душу свою спасать? К Митрофанию съездишь или в Киев? Или, может быть,
в Оптину пустынь отправишься, так как она по соседству? Там, говорят,  такой
святой проявился инок...  отцом  Макарием  его  зовут,  никто  такого  и  не
запомнит! Все грехи насквозь видит.
     - Если она точно неблагодарной дочерью окажется,  -  промолвил  хриплым
голосом Харлов, - так мне, кажется, легче будет ее из собственных рук убить!
     - Что ты! Что ты! Господь с тобою! Опомнись! - воскликнула  матушка.  -
Какие ты это речи говоришь?  Вот  то-то  вот  и  есть!  Послушался  бы  меня
намедни, как советоваться приезжал! А теперь вот ты  себя  мучить  будешь  -
вместо того, чтобы о душе  помышлять!  Мучить  ты  себя  будешь  -  а  локтя
все-таки не укусишь! Да! Теперь вот ты жалуешься, трусишь...
     Этот упрек, казалось, в самое сердце кольнул Харлова. Вся  прежняя  его
гордыня так волной и прилила к нему. Он  встряхнулся  и  подбородком  двинул
вперед.
     - Не таковский я человек, сударыня Наталья Николаевна, чтобы жаловаться
или трусить, - угрюмо заговорил он. - Я вам только как благодетельнице  моей
и уважаемой особе чувства мои изложить пожелал. Но господь бог  ведает  (тут
он поднял руку над головою), что скорее шар земной  в  раздробление  придет,
чем мне от своего слова  отступиться,  или...  (тут  он  даже  фыркнул)  или
трусить, или раскаиваться в том, что  я  сделал!  Значит,  были  причины!  А
дочери май из повиновения не выдут, во веки веков, аминь!
     Матушка зажала уши.
     - Что это, отец, как труба трубишь! Коли ты в самом деле  в  домочадцах
своих так уверен, ну и слава тебе, господи! Голову ты мне совсем размозжил!
     Мартын Петрович извинился, вздохнул раза два  и  умолк.  Матушка  опять
упомянула о Киеве, об Оптиной пустыни, об отце Макарии... Харлов поддакивал,
говорил, что "нужно, нужно... надо будет... о душе..." и только.  До  самого
отъезда он не развеселился;


1 |  2 |  3 |  4 |  5 |  6 |  7 |  8 |  9 |  10 |  11 |  12 |  13 |  14 |  15 |  16 |  17 |  18 |  19 |  20 |  21 |  22 |  23 |  24 |  25 |  26 |  27 |  28 |  29 |  30 |  31 |