За жизнь писатель пережил многое – широкое признание и несправедливую критику, несчастную любовь и жизнь на чужбине. Был знаком со многими известными людьми современности. Часто думал о будущем своей Родины. И всегда – любил и восхищался русской природой. Всё это несомненно находило своё отражение в его творчестве.

 » Главная страница   » Фотогалерея   » Видеоматериалы
  :::: Романы ::::

» Дворянское гнездо
» Отцы и дети
» Дым
» Рудин
» Новь

  :::: Рассказы и повести ::::

» Первая любовь
» Записки охотника
» Муму
» Несчастная
» Вешние воды
» Ася
» Дневник лишнего человека
» Степной король Лир

  :::: Пьесы ::::

» Месяц в деревне
» Холостяк

  :::: Стихи ::::

» Все стихи Ивана Тургенева



Памятник И. С.Тургеневу на Манежной площади в Москве


Усадьба Тургенева в Спасское-Лутовиново


И.С.Тургенев



Холостяк



простила:  она  уж умерла...  Что ж?  Царство  ей
небесное!  Теперь  она  сама,  чай, раскаивается.  Бог  с  ней! А я  человек
незлобивый.  Куда  мне!   Нет,   батюшка;  мне  только  век-то  свой  дожить
как-нибудь.
     Шпуньдик.  Что вы  такое  говорите,  Катерина Савишна!..  Вы еще не так
стары...
     Пряжкина. И-и-и,  помилуйте, батюшка! Конечно,  Бондоидина, генеральша,
мне  ровесница  была,  а уж на  лицо гораздо  постарше  казалась.  Даже  мне
удивлялась. (Прислушиваясь.) Ахти, кажись, Маша... нет. Нет; это ничего. Это
у  меня  в  ушах шумит. У  меня завсегда  перед обедом в ушах  шумит, Филипп
Егорыч, а не то вдруг под ложечку подопрет, так подопрет, даже дух захватит.
Отчего бы это, батюшка? Мне одна знакомая лекарка советует конопляным маслом
на ночь  живот растирать, как вы думаете?  А лекарка  она хорошая, даром что
арапка. Черна, представьте, как голенище, а рука прелегкая-легкая...
     Шпуньдик. Отчего же? Попробуйте. Иногда, знаете, средства, так сказать,
простые удивительно помогают. Я вот своих ближних лечу. Вдруг эдак знаете, в
голову  придет:  сем,  попробую, например,  это средство.  И что ж? глядишь,
помогло.  Я старосту  своего от  водяной  дегтем  вылечил: мажь,  говорю,  и
только. И вылечил, вообразите вы себе!
     Пряжкина. Да,  да, да; это бывает-с, а все бог, все бог.  Во  всем  его
святая воля.
     Шпуньдик.  Ну, конечно, я воображаю, здесь доктора,  все первые ученые,
немцы самые лучшие. А мы, степнячки, в глуши, так сказать, прозябаем; нам за
докторами не посылать-стать: мы по простоте живем, конечно.
     Пряжкина. Да оно  и  лучше, по  простоте-то, Филипп  Егорыч; а  в  этих
докторах,  в  этих ученых мало  толку, батюшка вы мой.  Вот  не  хуже  Петра
Ильича. А кто виноват? Сами мы виноваты. Ведь вот, например, хоть бы Михайло
Иваныч:  ну,  скажите  сами, разве ему след у себя чужую девицу воспитывать,
разве след? Его дело, что ли,  ее замуж выдавать? мужское это разве дело? Он
ее  облагодевствовать хотел- ну, что ж, и дай бог ему здоровья,  а не в свое
дело все-таки не след ему было мешаться; ведь не след - скажите?
     Шпуньдик. Оно, положим, не след,  точно.  Это дело женское. Да  ведь не
всегда оно и вашей-то сестре удается. Вот у  нас соседка есть, Перехрянцева,
Олимпиада; три дочки у ней на руках, и все невестами побывали, а  замуж хоть
бы одна вышла. Последний жених  даже  ночью в трескучий мороз из дому бежал.
Старуха  Олимпиада,  говорят,  ему вся растрепе,  из слухового окна кричала:
"Постойте, постойте, позвольте объясниться",  а он  по  сугробам  -  зайцем,
зайцем, да и был таков.
     Пряжкина. На  грех, мастера нет, батюшка, Филипп Егорыч... Оно точно...
А все-таки, коли бы меня  послушались... У меня в предмете был человечек, то
есть я вам скажу, просто  первый сорт - что в рот, то спасибо. (Целует концы
своих пальцев.) Да-с!  (Со вздохом.) Да что! Теперь все это в воду кануло. А
пойду  посмотрю-ка  я на Машу...  Что  она  делает? Чай, все еще  спит,  моя
голубушка. Что-то она скажет, как проснется,  как узнает!.. (Опять  хнычет.)
Ах, батюшки мои, батюшки мои! что с нами будет? Что ж это Михайло Иваныч  не
возвращается?  уж не случилось  ли что с ним?  Не убили ли его? Уж  пришибут
его, моего голубчика!
     Шпуньдик. Да помилуйте, хоть оно отсюда и близко, все-таки время нужно.
Туда да назад, ну и у него ведь он посидит... надо ж объясниться.
     Пряжкина. Да, да, батюшка, оно  точно... а только мне сдается, ох, не к
добру  все это,  ох, не к добру!  Изуродует  он-его, Филипп  Егорыч,  просто
изуродует.
     Шпуньдик. Э, полноте!
     Пряжкина. Ну, вот увидите... Я  никогда  не ошибаюсь, батюшка вы мой...
я,  поверьте, я уж знаю... Вы не глядите на него, на Петра Ильича-то, что он
таким смиренным прикидывается... Первый разбойник!
     Шпуньдик. Да нет...
     Пряжкина. Да уж поверьте же мне. Просто изобьет его, в кровь изобьет.
     Шпуньдик. Какая  же вы,  матушка, странная...  что мы,  в  разбойничьем
вертепе, что ли, живем? Здесь не велено' драться никому. На то здесь власть.
Что вы? перекреститесь!
     Пряжкина.  Просто скажет  ему: "Да как  ты меня беспокоить  смеешь?  Да
пропадайте вы совсем  с вашей Марьей Васильевной... Да с чего ты это, старый
пес, взял?" Да в зубы его, в зубы.
     Шпуньдик. Полноте! что вы? Как это можно, право?
     Пряжкина.  Так-таки  в зубочки его и треснет; ох, треснет он его, моего
родимого!
     Шпуньдик. Эх, Катерина Савишна!
     Пряжкина   (начиная   плакать).  Треснет,  Филипп   Егорыч,  треснет...
Ванька-Каин эдакой...
     Шпуньдик. А я вас еще за благоразумную женщину считал!
     Пряжкина (рыдая). Ох, треснет, голубчик вы мой!.,
     Шпуньдик (с досадой). Ну, положим, треснет.
     Пряжкина (утирая слезы). И ништо ему, и ништо ему.
     Шпуньдик (оглядываясь). Да вот и он сам!
     Пряжкина оборачивается: из передней входит М о ш к и н в шапке и
     шубе Он медленно идет до середины сцены, уронив руки и неподвижно
     уставив глаза на пол Стратилат идет за ним.
     Пряжкина и Шпуньдик (вскакивая вместе). Ну, что? Ну, что?
     Мошкин (не глядя на них). Съехал!
     Шпуньдик. Съехал?
     Мошкин. Да, 


1 |  2 |  3 |  4 |  5 |  6 |  7 |  8 |  9 |  10 |  11 |  12 |  13 |  14 |  15 |  16 |  17 |  18 |  19 |  20 |  21 |  22 |  23 |  24 |  25 |  26 |  27 |  28 |  29 |