За жизнь писатель пережил многое – широкое признание и несправедливую критику, несчастную любовь и жизнь на чужбине. Был знаком со многими известными людьми современности. Часто думал о будущем своей Родины. И всегда – любил и восхищался русской природой. Всё это несомненно находило своё отражение в его творчестве.

 » Главная страница   » Фотогалерея   » Видеоматериалы   » Стихи о России
  :::: Романы ::::

» Дворянское гнездо
» Отцы и дети
» Дым
» Рудин
» Новь

  :::: Рассказы и повести ::::

» Первая любовь
» Записки охотника
» Муму
» Несчастная
» Вешние воды
» Ася
» Дневник лишнего человека
» Степной король Лир

  :::: Пьесы ::::

» Месяц в деревне
» Холостяк

  :::: Стихи ::::

» Все стихи Ивана Тургенева



Памятник И. С.Тургеневу на Манежной площади в Москве


Усадьба Тургенева в Спасское-Лутовиново


И.С.Тургенев



Отцы и дети


Новые веяния будоражат умы и сердца людей того времени. И как отклик на всеобщее ожидание изменений в жизни, «рождается» герой нового времени и у Тургенева, в его романе «Отцы и дети» - Евгений Васильевич Базаров, фигура спорная и эксцентричная. Но между тем, личность интересная и не лишённая многих человеческих чувств.

Возможно, современному человеку достаточно трудно понять, чем же Базаров был так привлекателен для его современников. Но если заглянуть чуть-чуть в историю, то можно понять, что главный герой «Отцов и детей» был совершенно необычен и в то же время очень ожидаем в обществе того времени.

Очень жаль, что Тургенев практически испугался своего новаторства и не дал герою более долгую жизнь.

помню,  писал ли я тебе,  -  начал Николай Петрович, - твоя бывшая
нянюшка, Егоровна, скончалась.
     - Неужели? Бедная старуха! А Прокофьич жив?
     - Жив и нисколько не изменился.  Все так же брюзжит.  Вообще ты больших
перемен в Марьине не найдешь.
     - Приказчик у тебя все тот же?
     - Вот разве что приказчика я сменил. Я решился не держать больше у себя
вольноотпущенных,  бывших дворовых,  или  по  крайней мере,  не  поручать им
никаких должностей,  где  есть  ответственность.  (Аркадий указал глазами на
Петра.) Il est libre, en effet,* - заметил вполголоса Николай Петрович, - но
ведь он -  камердинер.  Теперь у меня приказчик из мещан:  кажется,  дельный
малый.  Я ему назначил двести пятьдесят рублей в год.  Впрочем,  -  прибавил
Николай Петрович,  потирая лоб  и  брови рукою,  что  у  него всегда служило
признаком внутреннего смущения,  -  я тебе сейчас сказал,  что ты не найдешь
перемен в  Марьине...  Это  не  совсем справедливо.  Я  считаю своим  долгом
предварить тебя, хотя...
     ______________
     * Он в самом деле вольный (франц.).

     Он запнулся на мгновенье и продолжал уже по-французски.
     - Строгий моралист найдет мою откровенность неуместною,  но, во-первых,
это скрыть нельзя,  а во-вторых, тебе известно, у меня всегда были особенные
принципы насчет отношений отца к сыну.  Впрочем,  ты, конечно, будешь вправе
осудить меня.  В мои лета...  Словом,  эта...  эта девушка,  про которую ты,
вероятно, уже слышал...
     - Фенечка? - развязно спросил Аркадий.
     Николай Петрович покраснел.
     - Не называй ее,  пожалуйста,  громко...  Ну,  да... она теперь живет у
меня.  Я ее поместил в доме... там были две небольшие комнатки. Впрочем, это
все можно переменить.
     - Помилуй, папаша, зачем?
     - Твой приятель у нас гостить будет... неловко...
     - Насчет Базарова ты, пожалуйста, не беспокойся. Он выше всего этого.
     - Ну,  ты, наконец, - проговорил Николай Петрович. - Флигелек-то плох -
вот беда.
     - Помилуй, папаша, - подхватил Аркадий, - ты как будто извиняешься; как
тебе не совестно.
     - Конечно,  мне должно быть совестно,  -  отвечал Николай Петрович, все
более и более краснея.
     - Полно,  папаша, полно, сделай одолжение! - Аркадий ласково улыбнулся.
"В  чем  извиняется!"  -  подумал он  про  себя,  и  чувство снисходительной
нежности к  доброму и мягкому отцу,  смешанное с ощущением какого-то тайного
превосходства,  наполнило его душу.  -  Перестань, пожалуйста, - повторил он
еще раз, невольно наслаждаясь сознанием собственной развитости и свободы.
     Николай  Петрович глянул  на  него  из-под  пальцев  руки,  которою  он
продолжал тереть себе лоб,  и  что-то кольнуло его в сердце...  Но он тут же
обвинил себя.
     - Вот это уж наши поля пошли, - проговорил он после долгого молчания.
     - А это впереди, кажется, наш лес? - спросил Аркадий.
     - Да, наш. Только я его продал. В нынешнем году его сводить будут.
     - Зачем ты его продал?
     - Деньги были нужны; притом же эта земля отходит к мужикам.
     - Которые тебе оброка не платят?
     - Это уж их дело, а впрочем, будут же они когда-нибудь платить.
     - Жаль леса, - заметил Аркадий и стал глядеть кругом.
     Места,  по которым они проезжали, не могли назваться живописными. Поля,
все поля,  тянулись вплоть до  самого небосклона,  то  слегка вздымаясь,  то
опускаясь снова;  кое-где  виднелись небольшие леса,  и,  усеянные редким  и
низким  кустарником,   вились  овраги,   напоминая  глазу   их   собственное
изображение на старинных планах екатерининского времени.  Попадались и речки
с  обрытыми берегами,  и крошечные пруды с худыми плотинами,  и деревеньки с
низкими избенками под  темными,  часто до  половины разметанными крышами,  и
покривившиеся молотильные сарайчики  с  плетенными  из  хвороста  стенами  и
зевающими  воротищами возле  опустелых  гумен,  и  церкви,  то  кирпичные  с
отвалившеюся кое-где штукатуркой,  то деревянные с наклонившимися крестами и
разоренными кладбищами.  Сердце  Аркадия понемногу сжималось.  Как  нарочно,
мужички встречались все  обтерханные,  на  плохих  клячонках;  как  нищие  в
лохмотьях,  стояли  придорожные ракиты  с  ободранною  корой  и  обломанными
ветвями;  исхудалые, шершавые, словно обглоданные, коровы жадно щипали траву
по  канавам.   Казалось,  они  только  что  вырвались  из  чьих-то  грозных,
смертоносных когтей - и, вызванный жалким видом обессиленных животных, среди
весеннего красного дня вставал белый призрак безотрадной, бесконечной зимы с
ее метелями, морозами и снегами... "Нет, - подумал Аркадий, - небогатый край
этот,  не поражает он ни довольством, ни трудолюбием; нельзя, нельзя ему так
остаться,   преобразования  необходимы...   но   как   их   исполнить,   как
приступить?.."
     Так размышлял Аркадий...  а  пока он размышлял,  весна брала свое.  Все
кругом золотисто зеленело,  все широко и  мягко волновалось и  лоснилось под
тихим  дыханием теплого ветерка,  все  -  деревья,  кусты и  травы;  повсюду
нескончаемыми звонкими струйками заливались жаворонки;  чибисы  то  кричали,
виясь над низменными лугами, то молча перебегали по кочкам; красиво чернея в
нежной зелени еще низких яровых хлебов,  гуляли грачи; они пропадали во ржи,
уже  слегка побелевшей,  лишь изредка выказывались их  головы в  дымчатых ее
волнах.  Аркадий  глядел,  глядел,  и,  понемногу  ослабевая,  исчезали  его
размышления...  Он  сбросил с  себя шинель и  так весело,  таким молоденьким
мальчиком посмотрел на отца, что тот опять его обнял.
     - Теперь уж недалеко, - заметил Николай Петрович, - вот стоит только на
эту горку подняться, и дом будет виден. Мы заживем с тобой на славу, Аркаша;
ты мне помогать будешь по хозяйству,  если только это тебе не наскучит.  Нам
надобно теперь тесно сойтись друг с другом, узнать друг друга хорошенько, не
правда ли?
     - Конечно, - промолвил Аркадий, - но что за чудный день сегодня!
     - Для твоего приезда, душа моя. Да, весна в полном блеске. А впрочем, я
согласен с Пушкиным - помнишь, в Евгении Онегине:

                        Как грустно мне твое явленье,
                        Весна, весна, пора любви!
                        Какое...

     - Аркадий! - раздался из тарантаса голос Базарова, - пришли мне спичку,
нечем трубку раскурить.
     Николай Петрович умолк,  а  Аркадий,  который начал было слушать его не
без  некоторого изумления,  но  и  не  без  сочувствия,  поспешил достать из
кармана серебряную коробочку со спичками и послал ее Базарову с Петром.
     - Хочешь сигарку? - закричал опять Базаров.
     - Давай, - отвечал Аркадий.
     Петр вернулся к коляске и вручил ему вместе с коробочкой толстую черную
сигарку, которую Аркадий немедленно закурил, распространяя вокруг себя такой
крепкий и кислый запах заматерелого табаку,  что Николай Петрович, отроду не
куривший, поневоле, хотя незаметно, чтобы не обидеть сына, отворачивал нос.
     Четверть часа  спустя  оба  экипажа остановились перед  крыльцом нового
деревянного дома,  выкрашенного серою  краской и  покрытого железною красною
крышей.  Это  и  было Марьино,  Новая слободка тож,  или,  по  крестьянскому
наименованью, Бобылий хутор.


IV


     Толпа  дворовых не  высыпала на  крыльцо  встречать господ;  показалась
всего одна девочка лет  двенадцати,  а  вслед за  ней вышел из  дому молодой
парень,  очень похожий на Петра,  одетый в  серую ливрейную куртку с  белыми
гербовыми пуговицами,  слуга  Павла  Петровича Кирсанова.  Он  молча отворил
дверцу коляски и  отстегнул фартук тарантаса.  Николай Петрович с  сыном и с
Базаровым отправились через темную и почти пустую залу,  из-за двери которой
мелькнуло молодое женское лицо, в гостиную, убранную уже в новейшем вкусе.
     - Вот  мы  и  дома,  -  промолвил Николай  Петрович,  снимая  картуз  и
встряхивая волосами. - Главное, надо теперь поужинать и отдохнуть.
     - Поесть  действительно не  худо,  -  заметил,  потягиваясь,  Базаров и
опустился на диван.
     - Да,  да,  ужинать давайте,  ужинать поскорее.  - Николай Петрович без
всякой видимой причины потопал ногами. - Вот кстати и Прокофьич.
     Вошел  человек  лет  шестидесяти,   беловолосый,  худой  и  смуглый,  в
коричневом фраке  с  медными  пуговицами и  в  розовом платочке на  шее.  Он
осклабился,  подошел к  ручке к  Аркадию и,  поклонившись гостю,  отступил к
двери и положил руки за спину.
     - Вот  он,  Прокофьич,  -  начал  Николай  Петрович,  -  приехал к  нам
наконец... Что? как ты его находишь?
     - В лучшем виде-с, - проговорил старик и осклабился опять, но тотчас же
нахмурил свои густые брови.  -  На стол накрывать прикажете? - проговорил он
внушительно.
     - Да,  да,  пожалуйста.  Но  не  пройдете ли вы сперва в  вашу комнату,
Евгений Васильич?
     - Нет,  благодарствуйте, незачем. Прикажите только чемоданишко мой туда
стащить да вот эту одеженку, - прибавил он, снимая с себя свой балахон.
     - Очень хорошо.  Прокофьич,  возьми же их шинель.  (Прокофьич, как бы с
недоумением,  взял обеими руками базаровскую "одеженку" и,  высоко подняв ее
над  головою,  удалился на  цыпочках.)  А  ты,  Аркадий,  пойдешь к  себе на
минутку?
     - Да,  надо почиститься,  - отвечал Аркадий и направился было к дверям,
но в это мгновение вошел в гостиную человек среднего роста,  одетый в темный
английский съют,  модный  низенький галстух  и  лаковые  полусапожки,  Павел
Петрович Кирсанов.  На вид ему было лет сорок пять:  его коротко остриженные
седые волосы отливали темным блеском,  как новое серебро; лицо его, желчное,
но без морщин, необыкновенно правильное и чистое, словно выведенное тонким и
легким  резцом,  являло  следы  красоты замечательной;  особенно хороши были
светлые,  черные,  продолговатые глаза. Весь облик Аркадиева дяди, изящный и
породистый,  сохранил юношескую стройность и  то стремление вверх,  прочь от
земли, которое большею частью исчезает после двадцатых годов.
     Павел Петрович вынул из кармана панталон свою красивую руку с  длинными
розовыми  ногтями,  -  руку,  казавшуюся еще  красивей  от  снежной  белизны
рукавчика,  застегнутого одиноким крупным опалом,  и  подал  ее  племяннику.
Совершив предварительно европейское "shake hands"*,  он три раза, по-русски,
поцеловался с  ним,  то  есть три раза прикоснулся своими душистыми усами до
его щек, и проговорил: "Добро пожаловать".
     ______________
     * рукопожатие (англ.).

     Николай  Петрович  представил  его  Базарову:   Павел  Петрович  слегка
наклонил свой  гибкий стан  и  слегка улыбнулся,  но  руки не  подал и  даже
положил ее обратно в карман.
     - Я  уже думал,  что вы  не приедете сегодня,  -  заговорил он приятным
голосом,  любезно  покачиваясь,  подергивая плечами  и  показывая прекрасные
белые зубы. - Разве что на дороге случилось?
     - Ничего не случилось,  -  отвечал Аркадий, - так, замешкались немного.
Зато мы теперь голодны,  как волки.  Поторопи Прокофьича, папаша, а я сейчас
вернусь.
     - Постой,  я с тобой пойду,  - воскликнул Базаров, внезапно порываясь с
дивана. Оба молодые человека вышли.
     - Кто сей? - спросил Павел Петрович.
     - Приятель Аркаши, очень, по его словам, умный человек.
     - Он у нас гостить будет?
     - Да.
     - Этот волосатый?
     - Ну да.
     Павел Петрович постучал ногтями по столу.
     - Я нахожу,  что Аркадий s'est degourdi*,  -  заметил он.  -  Я рад его
возвращению.
     ______________
     * стал развязнее (франц.).

     За ужином разговаривали мало. Особенно Базаров почти ничего не говорил,
но  ел  много.  Николай Петрович рассказывал разные случаи из своей,  как он
выражался фермерской жизни,  толковал о предстоящих правительственных мерах,
о  комитетах,  о  депутатах,  о  необходимости заводить машины и т.д.  Павел
Петрович  медленно  похаживал взад  и  вперед  по  столовой (он  никогда  не
ужинал),  изредка отхлебывая из рюмки, наполненной красным вином, и еще реже
произнося какое-нибудь  замечание или  скорее восклицание,  вроде  "а!  эге!
гм!".  Аркадий  сообщил  несколько  петербургских  новостей,  но  он  ощущал
небольшую неловкость,  ту неловкость, которая обыкновенно овладевает молодым
человеком, когда он только что перестал быть ребенком и возвратился в место,
где  привыкли видеть и  считать его ребенком.  Он  без нужды растягивал свою
речь,  избегал  слова  "папаша"  и  даже  раз  заменил  его  словом  "отец",
произнесенным,  правда,  сквозь зубы;  с  излишнею развязностью налил себе в
стакан гораздо больше вина, чем самому хотелось, и выпил все вино. Прокофьич
не  спускал с  него глаз и  только губами пожевывал.  После ужина все тотчас
разошлись.
     - А  чудаковат у тебя дядя,  -  говорил Аркадию Базаров,  сидя в халате
возле  его  постели  и  насасывая короткую трубочку.  -  Щегольство какое  в
деревне, подумаешь! Ногти-то, ногти, хоть на выставку посылай!
     - Да ведь ты не знаешь,  -  ответил Аркадий, - ведь он львом был в свое
время.  Я  когда-нибудь расскажу тебе его  историю.  Ведь он  красавцем был,
голову кружил женщинам.
     - Да,  вот что!  По старой,  значит,  памяти.  Пленять-то здесь,  жаль,
некого.  Я  все  смотрел:  этакие  у  него  удивительные  воротнички,  точно
каменные,  и  подбородок так  аккуратно выбрит.  Аркадий Николаич,  ведь это
смешно?
     - Пожалуй; только он, право, хороший человек.
     - Архаическое явление!  А отец у тебя славный малый.  Стихи он напрасно
читает и в хозяйстве вряд ли смыслит, но он добряк.
     - Отец у меня золотой человек.
     - Заметил ли ты, что он робеет?
     Аркадий качнул головою, как будто он сам не робел.
     - Удивительное дело,  -  продолжал Базаров, - эти старенькие


1 |  2 |  3 |  4 |  5 |  6 |  7 |  8 |  9 |  10 |  11 |  12 |  13 |  14 |  15 |  16 |  17 |  18 |  19 |  20 |  21 |  22 |  23 |  24 |  25 |  26 |  27 |  28 |  29 |