За жизнь писатель пережил многое – широкое признание и несправедливую критику, несчастную любовь и жизнь на чужбине. Был знаком со многими известными людьми современности. Часто думал о будущем своей Родины. И всегда – любил и восхищался русской природой. Всё это несомненно находило своё отражение в его творчестве.

 » Главная страница   » Фотогалерея   » Видеоматериалы   » Стихи о России
  :::: Романы ::::

» Дворянское гнездо
» Отцы и дети
» Дым
» Рудин
» Новь

  :::: Рассказы и повести ::::

» Первая любовь
» Записки охотника
» Муму
» Несчастная
» Вешние воды
» Ася
» Дневник лишнего человека
» Степной король Лир

  :::: Пьесы ::::

» Месяц в деревне
» Холостяк

  :::: Стихи ::::

» Все стихи Ивана Тургенева



Памятник И. С.Тургеневу на Манежной площади в Москве


Усадьба Тургенева в Спасское-Лутовиново


И.С.Тургенев



Отцы и дети


Новые веяния будоражат умы и сердца людей того времени. И как отклик на всеобщее ожидание изменений в жизни, «рождается» герой нового времени и у Тургенева, в его романе «Отцы и дети» - Евгений Васильевич Базаров, фигура спорная и эксцентричная. Но между тем, личность интересная и не лишённая многих человеческих чувств.

Возможно, современному человеку достаточно трудно понять, чем же Базаров был так привлекателен для его современников. Но если заглянуть чуть-чуть в историю, то можно понять, что главный герой «Отцов и детей» был совершенно необычен и в то же время очень ожидаем в обществе того времени.

Очень жаль, что Тургенев практически испугался своего новаторства и не дал герою более долгую жизнь.

это не помешало ей вернуться в Россию.
     "Странный человек этот лекарь?" - думала она, лежа в своей великолепной
постеле,   на  кружевных  подушках,  под  легким  шелковым  одеялом...  Анна
Сергеевна наследовала от отца частицу его наклонности к  роскоши.  Она очень
любила своего грешного,  но доброго отца, а он обожал ее, дружелюбно шутил с
ней,  как с ровней,  и доверялся ей вполне, советовался с ней. Мать свою она
едва помнила.
     "Странный этот лекарь!"  -  повторила она  про  себя.  Она  потянулась,
улыбнулась,  закинула руки за  голову,  потом пробежала глазами страницы две
глупого французского романа,  выронила книжку  -  и  заснула,  вся  чистая и
холодная, в чистом и душистом белье.
     На  следующее утро  Анна  Сергеевна тотчас  после  завтрака отправилась
ботанизировать с Базаровым и возвратилась перед самым обедом; Аркадий никуда
не отлучался и провел около часа с Катей. Ему не было скучно с нею, она сама
вызвалась повторить ему  вчерашнюю сонату;  но  когда  Одинцова возвратилась
наконец,  когда он увидал ее -  сердце в нем мгновенно сжалось... Она шла по
саду  несколько усталою походкой;  щеки  ее  алели  и  глаза  светились ярче
обыкновенного под  соломенною круглою шляпой.  Она вертела в  пальцах тонкий
стебелек полевого цветка,  легкая мантилья спустилась ей на локти, и широкие
серые ленты шляпы прильнули к ее груди. Базаров шел сзади ее, самоуверенно и
небрежно,  как всегда,  но выражение его лица, хотя веселое и даже ласковое,
не понравилось Аркадию.  Пробормотав сквозь зубы:  "Здравствуй!"  -  Базаров
отправился к себе в комнату, а Одинцова рассеянно пожала Аркадию руку и тоже
прошла мимо его.
     "Здравствуй, - подумал Аркадий... - Разве мы не виделись сегодня?"


XVII


     Время (дело известное) летит иногда птицей,  иногда ползет червяком; но
человеку бывает особенно хорошо тогда, когда он даже не замечает - скоро ли,
тихо ли  оно проходит.  Аркадий и  Базаров именно таким образом провели дней
пятнадцать у  Одинцовой.  Этому  отчасти способствовал порядок,  который она
завела у  себя в доме и в жизни.  Она строго его придерживалась и заставляла
других ему  покоряться.  Все  в  течение дня  совершалось в  известную пору.
Утром,  ровно в  восемь часов,  все  общество собиралось к  чаю;  от  чая до
завтрака всякий  делал  что  хотел,  сама  хозяйка занималась с  приказчиком
(имение было на оброке),  с  дворецким,  с  главною ключницей.  Перед обедом
общество  опять  сходилось для  беседы  или  для  чтения;  вечер  посвящался
прогулке,  картам, музыке; в половине одиннадцатого Анна Сергеевна уходила к
себе  в  комнату,  отдавала приказания на  следующий день и  ложилась спать.
Базарову не нравилась эта размеренная,  несколько торжественная правильность
ежедневной жизни;  "как по рельсам катишься",  - уверял он: ливрейные лакеи,
чинные дворецкие оскорбляли его демократическое чувство.  Он находил, что уж
если на то пошло,  так и  обедать следовало бы по-английски,  во фраках и  в
белых галстухах.  Он однажды объяснился об этом с Анной Сергеевной.  Она так
себя держала,  что каждый человек,  не  обинуясь,  высказывал перед ней свои
мнения. Она выслушала его и промолвила: "С вашей точки зрения, вы правы - и,
может  быть,   в  этом  случае,  я  -  барыня;  но  в  деревне  нельзя  жить
беспорядочно,  скука  одолеет",  -  и  продолжала делать по-своему.  Базаров
ворчал,  но и ему и Аркадию оттого и жилось так легко у Одинцовой, что все в
ее  доме "катилось как по  рельсам".  Со всем тем в  обоих молодых людях,  с
первых же дней их пребывания в Никольском, произошла перемена. В Базарове, к
которому Анна Сергеевна очевидно благоволила,  хотя редко с ним соглашалась,
стала проявляться небывалая прежде тревога,  он  легко раздражался,  говорил
нехотя,  глядел сердито и не мог усидеть на месте, словно что его подмывало;
а Аркадий,  который окончательно сам с собой решил,  что влюблен в Одинцову,
начал  предаваться  тихому  унынию.   Впрочем,  это  уныние  не  мешало  ему
сблизиться  с  Катей;   оно  даже  помогло  ему  войти  с  нею  в  ласковые,
приятельские отношения.  "Меня она не ценит!  Пусть?.. А вот доброе существо
меня  не  отвергает",  -  думал  он,  и  сердце его  снова  вкушало сладость
великодушных ощущений. Катя смутно понимала, что он искал какого-то утешения
в  ее  обществе,  и  не отказывала ни ему,  ни себе в  невинном удовольствии
полустыдливой,  полудоверчивой дружбы.  В  присутствии Анны Сергеевны они не
разговаривали между собою: Катя всегда сжималась под зорким взглядом сестры,
а  Аркадий,  как оно и следует влюбленному человеку,  вблизи своего предмета
уже не  мог обращать внимание ни на что другое;  но хорошо ему было с  одной
Катей.  Он чувствовал,  что не в силах занять Одинцову;  он робел и терялся,
когда оставался с  ней наедине;  и  она не  знала,  что ему сказать:  он был
слишком для нее молод.  Напротив, с Катей Аркадий был как дома; он обращался
с  ней снисходительно,  не мешал ей высказывать впечатления,  возбужденные в
ней музыкой,  чтением повестей,  стихов и прочими пустяками,  сам не замечая
или не сознавая,  что эти пустяки и его занимали.  С своей стороны,  Катя не
мешала ему грустить. Аркадию было хорошо с Катей, Одинцовой - с Базаровым, а
потому  обыкновенно  случалось  так:  обе  парочки,  побыв  немного  вместе,
расходились каждая в свою сторону,  особенно во время прогулок. Катя обожала
природу, и Аркадий ее любил, хоть и не смел признаться в этом; Одинцова была
к  ней  довольно  равнодушна,   так  же  как  и  Базаров.  Почти  постоянное
разъединение наших приятелей не  осталось без  последствий:  отношения между
ними  стали  меняться.  Базаров перестал говорить с  Аркадием об  Одинцовой,
перестал даже бранить ее "аристократические замашки"; правда, Катю он хвалил
по-прежнему и только советовал умерять в ней сентиментальные наклонности, но
похвалы его были торопливы,  советы сухи,  и  вообще он с Аркадием беседовал
гораздо меньше прежнего... он как будто избегал, как будто стыдился его...
     Аркадий все это замечал, но хранил про себя свои замечания.
     Настоящею причиной всей этой "новизны" было чувство, внушенное Базарову
Одинцовой,  -  чувство,  которое его мучило и бесило и от которого он тотчас
отказался бы с презрительным хохотом и циническою бранью, если бы кто-нибудь
хотя отдаленно намекнул ему  на  возможность того,  что  в  нем происходило.
Базаров был великий охотник до  женщин и  до  женской красоты,  но  любовь в
смысле идеальном,  или, как он выражался, романтическом, называл белибердой,
непростительною дурью,  считал рыцарские чувства чем-то  вроде  уродства или
болезни и не однажды выражал свое удивление: почему не посадили в желтый дом
Тоггенбурга со всеми миннезингерами и трубадурами? "Нравится тебе женщина, -
говаривал он, - старайся добиться толку; а нельзя - ну, не надо, отвернись -
земля не клином сошлась".  Одинцова ему нравилась:  распространенные слухи о
ней, свобода и независимость ее мыслей, ее несомненное расположение к нему -
все,  казалось,  говорило в  его пользу;  но он скоро понял,  что с  ней "не
добьешься толку",  а отвернуться от нее он, к изумлению своему, не имел сил.
Кровь его загоралась,  как только он вспоминал о  ней;  он легко сладил бы с
своею кровью,  но что-то другое в него вселилось, чего он никак не допускал,
над чем всегда трунил,  что возмущало всю его гордость. В разговорах с Анной
Сергеевной он  еще  больше прежнего высказывал свое равнодушное презрение ко
всему  романтическому;  а  оставшись  наедине,  он  с  негодованием сознавал
романтика в  самом себе.  Тогда он отправлялся в лес и ходил по нем большими
шагами,  ломая  попадавшиеся ветки  и  браня вполголоса и  ее  и  себя;  или
забирался на сеновал,  в  сарай,  и,  упрямо закрывая глаза,  заставлял себя
спать, что ему, разумеется, не всегда удавалось. Вдруг ему представится, что
эти целомудренные руки когда-нибудь обовьются вокруг его шеи, что эти гордые
губы ответят на  его  поцелуи,  что  эти  умные глаза с  нежностью -  да,  с
нежностью остановятся на его глазах, и голова его закружится, и он забудется
на миг,  пока опять не вспыхнет в  нем негодование.  Он ловил самого себя на
всякого рода "постыдных" мыслях, точно бес его дразнил. Ему казалось иногда,
что и  в Одинцовой происходит перемена,  что в выражении ее лица проявлялось
что-то особенное,  что,  может быть... Но тут он обыкновенно топал ногою или
скрежетал зубами и грозил себе кулаком.
     А  между  тем  Базаров  не  совсем  ошибался.  Он  поразил  воображение
Одинцовой;  он занимал ее,  она много о нем думала.  В его отсутствие она не
скучала,  не  ждала его,  но  его появление тотчас ее  оживляло;  она охотно
оставалась с ним наедине и охотно с ним разговаривала,  даже тогда, когда он
ее сердил или оскорблял ее вкус, ее изящные привычки. Она как будто хотела и
его испытать, и себя изведать.
     Однажды он,  гуляя с  ней по саду,  внезапно промолвил угрюмым голосом,
что намерен скоро уехать в деревню,  к отцу... Она побледнела, словно ее что
в  сердце кольнуло,  да  так  кольнуло,  что  она  удивилась и  долго  потом
размышляла о том,  что бы это значило. Базаров объявил ей о своем отъезде не
с  мыслию испытать ее,  посмотреть,  что  из  этого  выйдет:  он  никогда не
"сочинял".  Утром того дня он виделся с отцовским приказчиком,  бывшим своим
дядькой,  Тимофеичем.  Этот  Тимофеич,  потертый  и  проворный  старичок,  с
выцветшими  желтыми  волосами,   выветренным,  красным  лицом  и  крошечными
слезинками в  съеженных глазах,  неожиданно предстал перед Базаровым в своей
коротенькой чуйке из  толстого серо-синеватого сукна,  подпоясанный ременным
обрывочком и в дегтярных сапогах.
     - А, старина, здравствуй! - воскликнул Базаров.
     - Здравствуйте, батюшка Евгений Васильевич, - начал старичок и радостно
улыбнулся, отчего все лицо его вдруг покрылось морщинами.
     - Зачем пожаловал? За мной, что ль, прислали?
     - Помилуйте,  батюшка,  как  можно!  -  залепетал Тимофеич (он вспомнил
строгий наказ,  полученный от барина при отъезде).  -  В город по господским
делам ехали да про вашу милость услыхали,  так вот и  завернули по пути,  то
есть - посмотреть на вашу милость... а то как же можно беспокоить!
     - Ну, не ври, - перебил его Базаров. - В город тебе разве здесь дорога?
     Тимофеич помялся и ничего не отвечал.
     - Отец здоров?
     - Слава Богу-с.
     - И мать?
     - И Арина Власьевна, слава тебе, Господи.
     - Ждут меня небось?
     Старичок склонил набок свою крошечную головку.
     - Ах,  Евгений Васильевич,  как не ждать-то-с!  Верите ли Богу,  сердце
изныло на родителей на ваших глядючи.
     - Ну, хорошо, хорошо! не расписывай. Скажи им, что скоро буду.
     - Слушаю-с, - со вздохом отвечал Тимофеич.
     Выйдя  из  дома,  он  обеими руками нахлобучил себе  картуз на  голову,
взобрался на  убогие беговые дрожки,  оставленные им  у  ворот,  и  поплелся
рысцой, только не в направлении города.
     Вечером того же дня Одинцова сидела у  себя в  комнате с  Базаровым,  а
Аркадий расхаживал по зале и  слушал игру Кати.  Княжна ушла к  себе наверх;
она вообще терпеть не могла гостей,  и в особенности этих "новых оголтелых",
как она их называла.  В  парадных комнатах она только дулась;  зато у  себя,
перед своею горничной, она разражалась иногда такою бранью, что чепец прыгал
у ней на голове вместе с накладкой. Одинцова все это знала.
     - Как же это вы ехать собираетесь, - начала она, - а обещание ваше?
     Базаров встрепенулся.
     - Какое-с?
     - Вы забыли? Вы хотели дать мне несколько уроков химии.
     - Что делать-с!  Отец меня ждет; нельзя мне больше мешкать. Впрочем, вы
можете  прочесть Pelouse  et  Fremy,  Notions  generales de  Chimie*;  книга
хорошая и написана ясно. Вы в ней найдете все, что нужно.
     ______________
     * Пелуз и Фреми, "Общие основы химии" (франц.).

     - А помните:  вы меня уверяли, что книга не может заменить... я забыла,
как вы выразились, но вы знаете, что я хочу сказать... помните?
     - Что делать-с! - повторил Базаров.
     - Зачем ехать? - проговорила Одинцова, понизив голос.
     Он взглянул на нее. Она закинула голову на спинку кресел и скрестила на
груди руки,  обнаженные до  локтей.  Она казалась бледней при свете одинокой
лампы,  завешенной вырезною бумажной сеткой.  Широкое белое платье покрывало
ее  всю  своими  мягкими  складками;  едва  виднелись кончики ее  ног,  тоже
скрещенных.
     - А зачем оставаться? - отвечал Базаров.
     Одинцова слегка повернула голову.
     - Как зачем?  разве вам у  меня не весело.  Или вы думаете,  что об вас
здесь жалеть не будут?
     - Я в этом убежден.
     Одинцова помолчала.
     - Напрасно вы это думаете.  Впрочем, я вам не верю. Вы не могли сказать
это серьезно.  -  Базаров продолжал сидеть неподвижно. - Евгений Васильевич,
что же вы молчите?
     - Да что мне сказать вам?  О  людях вообще жалеть не стоит,  а  обо мне
подавно.
     - Это почему?
     - Я человек положительный, неинтересный. Говорить не умею.
     - Вы напрашиваетесь на любезность, Евгений Васильевич.
     - Это не в моих привычках. Разве вы не знаете сами, что изящная сторона
жизни мне недоступна, та сторона, которою вы так дорожите?
     Одинцова покусала угол носового платка.
     - Думайте что хотите, но мне будет скучно, когда вы уедете.
     - Аркадий останется, - заметил Базаров.
     Одинцова слегка пожала плечом.
     - Мне будет скучно, - повторила она.
     - В самом деле? Во всяком случае, долго вы скучать не будете.
     - Отчего вы так полагаете?
     - Оттого, что вы сами мне сказали, что скучаете только тогда,


1 |  2 |  3 |  4 |  5 |  6 |  7 |  8 |  9 |  10 |  11 |  12 |  13 |  14 |  15 |  16 |  17 |  18 |  19 |  20 |  21 |  22 |  23 |  24 |  25 |  26 |  27 |  28 |  29 |