За жизнь писатель пережил многое – широкое признание и несправедливую критику, несчастную любовь и жизнь на чужбине. Был знаком со многими известными людьми современности. Часто думал о будущем своей Родины. И всегда – любил и восхищался русской природой. Всё это несомненно находило своё отражение в его творчестве.

 » Главная страница   » Фотогалерея   » Видеоматериалы   » Стихи о России
  :::: Романы ::::

» Дворянское гнездо
» Отцы и дети
» Дым
» Рудин
» Новь

  :::: Рассказы и повести ::::

» Первая любовь
» Записки охотника
» Муму
» Несчастная
» Вешние воды
» Ася
» Дневник лишнего человека
» Степной король Лир

  :::: Пьесы ::::

» Месяц в деревне
» Холостяк

  :::: Стихи ::::

» Все стихи Ивана Тургенева



Памятник И. С.Тургеневу на Манежной площади в Москве


Усадьба Тургенева в Спасское-Лутовиново


И.С.Тургенев



Отцы и дети


Новые веяния будоражат умы и сердца людей того времени. И как отклик на всеобщее ожидание изменений в жизни, «рождается» герой нового времени и у Тургенева, в его романе «Отцы и дети» - Евгений Васильевич Базаров, фигура спорная и эксцентричная. Но между тем, личность интересная и не лишённая многих человеческих чувств.

Возможно, современному человеку достаточно трудно понять, чем же Базаров был так привлекателен для его современников. Но если заглянуть чуть-чуть в историю, то можно понять, что главный герой «Отцов и детей» был совершенно необычен и в то же время очень ожидаем в обществе того времени.

Очень жаль, что Тургенев практически испугался своего новаторства и не дал герою более долгую жизнь.

досталось двум "противным гордецам и невежам".
     Садясь в  тарантас к Базарову,  Аркадий крепко стиснул ему руку и долго
ничего не говорил.  Казалось,  Базаров понял и  оценил и это пожатие,  и это
молчание. Предшествовавшую ночь он всю не спал и не курил, и почти ничего не
ел  уже  несколько дней.  Сумрачно и  резко выдавался его  похудалый профиль
из-под нахлобученной фуражки.
     - Что,  брат, - проговорил он наконец, - дай-ка сигарку... Да посмотри,
чай, желтый у меня язык?
     - Желтый, - отвечал Аркадий.
     - Ну да... вот и сигарка не вкусна. Расклеилась машина.
     - Ты действительно изменился в это последнее время, - заметил Аркадий.
     - Ничего!  поправимся.  Одно скучно -  мать у  меня такая сердобольная:
коли брюха не отрастил да не ешь десять раз на день,  она и  убивается.  Ну,
отец ничего,  тот сам был везде,  и в сите и в решете. Нет, нельзя курить, -
прибавил он и швырнул сигарку в пыль дороги.
     - До твоего имения двадцать пять верст? - спросил Аркадий.
     - Двадцать пять. Да вот спроси у этого мудреца.
     Он указал на сидевшего на козлах мужика, Федотова работника.
     Но мудрец отвечал,  что "хтошь е знает -  версты тутотка не меряные", и
продолжал вполголоса бранить коренную за то, что она "головизной лягает", то
есть дергает головой.
     - Да,  да, - заговорил Базаров, - урок вам, юный друг мой, поучительный
некий пример.  Черт знает,  что за  вздор!  Каждый человек на ниточке висит,
бездна ежеминутно под ним разверзнуться может, а он еще сам придумывает себе
всякие неприятности, портит свою жизнь.
     - Ты на что намекаешь? - спросил Аркадий.
     - Я  ни на что не намекаю,  я  прямо говорю,  что мы оба с  тобою очень
глупо себя вели.  Что тут толковать!  Но я уже в клинике заметил: кто злится
на свою боль - тот непременно ее победит.
     - Я тебя не совсем понимаю,  - промолвил Аркадий, - кажется, тебе не на
что было пожаловаться.
     - А  коли ты  не  совсем меня понимаешь,  так я  тебе доложу следующее:
по-моему -  лучше камни бить на  мостовой,  чем  позволить женщине завладеть
хотя бы кончиком пальца.  Это все...  - Базаров чуть было не произнес своего
любимого слова "романтизм", да удержался и сказал: - вздор. Ты мне теперь не
поверишь,  но я тебе говорю: мы вот с тобой попали в женское общество, и нам
было приятно;  но бросить подобное общество -  все равно,  что в жаркий день
холодною  водой  окатиться.  Мужчине  некогда  заниматься такими  пустяками;
мужчина должен быть  свиреп,  гласит отличная испанская поговорка.  Ведь вот
ты,  -  прибавил он,  обращаясь к сидевшему на козлах мужику,  - ты, умница,
есть у тебя жена?
     Мужик показал обоим приятелям свое плоское и подслеповатое лицо.
     - Жена-то? Есть. Как не быть жене?
     - Ты ее бьешь?
     - Жену-то? Всяко случается. Без причины не бьем.
     - И прекрасно. Ну, а она тебя бьет?
     Мужик задергал вожжами.
     - Эко слово ты  сказал,  барин.  Тебе бы все шутить...  -  Он,  видимо,
обиделся.
     - Слышишь,  Аркадий Николаевич!  А  нас с  вами прибили...  вот оно что
значит быть образованными людьми.
     Аркадий принужденно засмеялся, а Базаров отвернулся и во всю дорогу уже
не разевал рта.
     Двадцать пять верст показались Аркадию за  целых пятьдесят.  Но  вот на
скате  пологого  холма  открылась  наконец  небольшая  деревушка,  где  жили
родители  Базарова.  Рядом  с  нею,  в  молодой  березовой рощице,  виднелся
дворянский домик под  соломенною крышей.  У  первой избы стояли два мужика в
шапках и бранились.  "Большая ты свинья,  -  говорил один другому,  - а хуже
малого поросенка". - "А твоя жена - колдунья", - возражал другой.
     - По непринужденности обращения,  -  заметил Аркадию Базаров,  -  и  по
игривости оборотов речи ты можешь судить, что мужики у моего отца не слишком
притеснены.  Да  вот и  он  сам выходит на  крыльцо своего жилища.  Услыхал,
знать,  колокольчик.  Он,  он -  узнаю его фигуру.  Эге, ге! как он, однако,
поседел, бедняга!


XX


     Базаров высунулся из  тарантаса,  а  Аркадий вытянул голову из-за спины
своего товарища и увидал на крылечке господского домика высокого, худощавого
человека,  с взъерошенными волосами и тонким орлиным носом, одетого в старый
военный сюртук нараспашку. Он стоял, растопырив ноги, курил длинную трубку и
щурился от солнца.
     Лошади остановились.
     - Наконец пожаловал,  - проговорил отец Базарова, все продолжая курить,
хотя чубук так и  прыгал у  него между пальцами.  -  Ну,  вылезай,  вылезай,
почеломкаемся.
     Он стал обнимать сына... "Енюшка, Енюша", - раздался трепещущий женский
голос.  Дверь распахнулась,  и  на пороге показалась кругленькая,  низенькая
старушка в белом чепце и короткой пестрой кофточке.  Она ахнула, пошатнулась
и  наверно бы  упала,  если  бы  Базаров не  поддержал ее.  Пухлые ее  ручки
мгновенно обвились вокруг его  шеи,  голова прижалась к  его  груди,  и  все
замолкло. Только слышались ее прерывистые всхлипывания.
     Старик Базаров глубоко дышал и щурился пуще прежнего.
     - Ну,  полно,  полно,  Ариша!  перестань,  -  заговорил он, поменявшись
взглядом с  Аркадием,  который стоял неподвижно у  тарантаса,  между тем как
мужик  на  козлах  даже  отвернулся.  -  Это  совсем не  нужно!  пожалуйста,
перестань.
     - Ах,   Василий  Иваныч,  -  пролепетала  старушка,  -  в  кои-то  веки
батюшку-то моего,  голубчика-то,  Енюшеньку...  -  И,  не разжимая рук,  она
отодвинула от  Базарова  свое  мокрое  от  слез,  смятое  и  умиленное лицо,
посмотрела на него какими-то блаженными и  смешными глазами и  опять к  нему
припала.
     - Ну да, конечно, это все в натуре вещей, - промолвил Василий Иваныч, -
только лучше уж в комнату пойдем.  С Евгением вот гость приехал. Извините, -
прибавил он,  обращаясь к Аркадию,  и шаркнул слегка ногой,  - вы понимаете,
женская слабость; ну, и сердце матери...
     А  у  самого и  губы и  брови дергало,  и  подбородок трясся...  но он,
видимо,  желал  победить  себя  и  казаться  чуть  не  равнодушным.  Аркадий
наклонился.
     - Пойдемте,  матушка,  в самом деле,  - промолвил Базаров и повел в дом
ослабевшую старушку. Усадив ее в покойное кресло, он еще раз наскоро обнялся
с отцом и представил ему Аркадия.
     - Душевно рад знакомству, - проговорил Василий Иванович, - только уж вы
не взыщите:  у меня здесь все по простоте, на военную ногу. Арина Власьевна,
успокойся, сделай одолжение: что за малодушие? Господин гость должен осудить
тебя.
     - Батюшка,  -  сквозь слезы проговорила старушка, - имени и отчества не
имею чести знать...
     - Аркадий  Николаич,  -  с  важностию,  вполголоса,  подсказал  Василий
Иваныч.
     - Извините меня,  глупую.  - Старушка высморкалась и, нагиная голову то
направо,  то налево, тщательно утерла один глаз после другого. - Извините вы
меня.  Ведь я  так и  думала,  что умру,  не дождусь моего го...  о...  о...
лубчика.
     - А вот и дождались, сударыня, - подхватил Василий Иванович. - Танюшка,
- обратился он к  босоногой девочке лет тринадцати,  в ярко-красном ситцевом
платье,  пугливо выглядывавшей из-за двери,  - принеси барыне стакан воды, -
на подносе,  слышишь? - а вас, господа, - прибавил он с какою-то старомодною
игривостью, - позвольте попросить в кабинет к отставному ветерану.
     - Хоть  еще  разочек дай  обнять  себя,  Енюшечка,  -  простонала Арина
Власьевна. Базаров нагнулся к ней. - Да какой же ты красавчик стал!
     - Ну,  красавчик не красавчик, - заметил Василий Иванович, - а мужчина,
как говорится:  оммфе*.  А теперь,  я надеюсь, Арина Власьевна, что, насытив
свое материнское сердце,  ты позаботишься о  насыщении своих дорогих гостей,
потому что, тебе известно, соловья баснями кормить не следует.
     ______________
     * настоящий мужчина (от франц. homme fait).

     Старушка привстала с кресел.
     - Сию минуту,  Василий Иваныч, стол накрыт будет, сама в кухню сбегаю и
самовар поставить велю,  все будет,  все.  Ведь три года его не  видала,  не
кормила, не поила, легко ли?
     - Ну,  смотри же, хозяюшка, хлопочи, не осрамись; а вас, господа, прошу
за мной пожаловать.  Вот и Тимофеич явился к тебе на поклон,  Евгений. И он,
чай,  обрадовался,  старый барбос.  Что?  ведь  обрадовался,  старый барбос?
Милости просим за мной.
     И  Василий Иванович суетливо пошел вперед,  шаркая и шлепая стоптанными
туфлями.
     Весь его домик состоял из шести крошечных комнат. Одна из них, та, куда
он   привел  наших  приятелей,   называлась  кабинетом.   Толстоногий  стол,
заваленный почерневшими от  старинной пыли,  словно  прокопченными бумагами,
занимал весь промежуток между двумя окнами; по стенам висели турецкие ружья,
нагайки,  сабля,  две  ландкарты,  какие-то  анатомические рисунки,  портрет
Гуфеланда,  вензель из волос в  черной рамке и диплом под стеклом;  кожаный,
кое-где продавленный и  разорванный,  диван помещался между двумя громадными
шкафами  из  карельской березы;  на  полках  в  беспорядке теснились  книги,
коробочки,  птичьи чучелы,  банки,  пузырьки;  в одном углу стояла сломанная
электрическая машина.
     - Я вас предупредил, любезный мой посетитель, - начал Василий Иваныч, -
что мы живем здесь, так сказать, на бивуаках...
     - Да перестань, что ты извиняешься? - перебил Базаров. - Кирсанов очень
хорошо знает,  что мы с  тобой не Крезы и что у тебя не дворец.  Куда мы его
поместим, вот вопрос?
     - Помилуй,  Евгений;  там у меня во флигельке отличная комната:  им там
очень хорошо будет.
     - Так у тебя и флигелек завелся?
     - Как же-с; где баня-с, - вмешался Тимофеич.
     - То есть рядом с баней,  -  поспешно присовокупил Василий Иванович.  -
Теперь же лето... Я сейчас сбегаю туда, распоряжусь; а ты бы, Тимофеич, пока
их вещи внес.  Тебе,  Евгений,  я, разумеется, предоставлю мой кабинет. Suum
cuique*.
     ______________
     * Всякому свое (лат.).

     - Вот тебе на!  Презабавный старикашка и добрейший, - прибавил Базаров,
как только Василий Иванович вышел.  -  Такой же  чудак,  как твой,  только в
другом роде. Много уж очень болтает.
     - И мать твоя, кажется, прекрасная женщина, - заметил Аркадий.
     - Да, она у меня без хитрости. Обед нам, посмотри, какой задаст.
     - Сегодня вас не ждали,  батюшка,  говядинки не привезли,  -  промолвил
Тимофеич, который только что втащил базаровский чемодан.
     - И без говядинки обойдемся,  на нет и суда нет.  Бедность, говорят, не
порок.
     - Сколько у твоего отца душ? - спросил вдруг Аркадий.
     - Имение не его, а матери; душ, помнится, пятнадцать.
     - И все двадцать две, - с неудовольствием заметил Тимофеич.
     Послышалось шлепание туфель, и снова появился Василий Иванович.
     - Через  несколько минут  ваша  комната  будет  готова  принять вас,  -
воскликнул он с торжественностию,  -  Аркадий...  Николаич? так, кажется, вы
изволите величаться?  А  вот  вам и  прислуга,  -  прибавил он,  указывая на
вошедшего с ним коротко остриженного мальчика в синем, на локтях прорванном,
кафтане и в чужих сапогах.  -  Зовут его Федькой.  Опять-таки повторяю, хоть
сын и  запрещает,  не взыщите.  Впрочем,  трубку набивать он умеет.  Ведь вы
курите?
     - Я курю больше сигары, - ответил Аркадий.
     - И весьма благоразумно поступаете.  Я сам отдаю преферанс сигаркам, но
в наших уединенных краях доставать их чрезвычайно затруднительно.
     - Да полно тебе Лазаря петь,  - перебил опять Базаров. - Сядь лучше вот
тут на диван да дай на себя посмотреть.
     Василий Иванович засмеялся и  сел.  Он  очень  походил лицом на  своего
сына,  только лоб  у  него  был  ниже  и  уже,  и  рот  немного шире,  и  он
беспрестанно двигался, поводил плечами, точно платье ему под мышками резало,
моргал,  покашливал и  шевелил пальцами,  между тем  как  сын  его отличался
какою-то небрежною неподвижностию.
     - Лазаря петь!  -  повторил Василий Иванович.  - Ты, Евгений, не думай,
что я хочу,  так сказать, разжалобить гостя: вот, мол, мы в каком захолустье
живем.  Я, напротив, того мнения, что для человека мыслящего нет захолустья.
По крайней мере,  я  стараюсь,  по возможности,  не зарасти,  как говорится,
мохом, не отстать от века.
     Василий Иванович вытащил из  кармана новый желтый фуляр,  который успел
захватить, бегая в Аркадиеву комнату, и продолжал, помахивая им по воздуху:
     - Я  уже не говорю о том,  что я,  например,  не без чувствительных для
себя пожертвований, посадил мужиков на оброк и отдал им свою землю исполу. Я
считал это своим долгом,  самое благоразумие в этом случае повелевает,  хотя
другие  владельцы  даже  не  помышляют  об  этом:  я  говорю  о  науках,  об
образовании.
     - Да;  вот я вижу у тебя - "Друг здравия" на тысяча восемьсот пятьдесят
пятый год, - заметил Базаров.
     - Мне его по знакомству старый товарищ высылает,  - поспешно проговорил
Василий Иванович,  -  но  мы,  например,  и  о  френологии имеем понятие,  -
прибавил он,  обращаясь,  впрочем, более к Аркадию и указывая на стоявшую на
шкафе небольшую гипсовую головку, разбитую на нумерованные четырехугольники,
- нам и Шенлейн не остался безызвестен, и Радемахер.
     - А в Радемахера еще верят в *** губернии? - спросил Базаров.
     Василий Иванович закашлял.
     - В губернии...  Конечно,  вам, господа, лучше знать; где ж нам за вами
угоняться?  Ведь  вы  нам  на  смену  пришли.  И  в  мое  время какой-нибудь
гуморалист Гоффман,  какой-нибудь  Броун  с  его  витализмом казались  очень
смешны,  а  ведь  тоже  гремели когда-то.  Кто-нибудь  новый  заменил у  вас
Радемахера,  вы ему поклоняетесь,  а через двадцать лет,  пожалуй, и над тем
смеяться будут.
     - Скажу тебе в утешение,  -  промолвил Базаров,  -


1 |  2 |  3 |  4 |  5 |  6 |  7 |  8 |  9 |  10 |  11 |  12 |  13 |  14 |  15 |  16 |  17 |  18 |  19 |  20 |  21 |  22 |  23 |  24 |  25 |  26 |  27 |  28 |  29 |