За жизнь писатель пережил многое – широкое признание и несправедливую критику, несчастную любовь и жизнь на чужбине. Был знаком со многими известными людьми современности. Часто думал о будущем своей Родины. И всегда – любил и восхищался русской природой. Всё это несомненно находило своё отражение в его творчестве.

 » Главная страница   » Фотогалерея   » Видеоматериалы   » Стихи о России
  :::: Романы ::::

» Дворянское гнездо
» Отцы и дети
» Дым
» Рудин
» Новь

  :::: Рассказы и повести ::::

» Первая любовь
» Записки охотника
» Муму
» Несчастная
» Вешние воды
» Ася
» Дневник лишнего человека
» Степной король Лир

  :::: Пьесы ::::

» Месяц в деревне
» Холостяк

  :::: Стихи ::::

» Все стихи Ивана Тургенева



Памятник И. С.Тургеневу на Манежной площади в Москве


Усадьба Тургенева в Спасское-Лутовиново


И.С.Тургенев



Отцы и дети


Новые веяния будоражат умы и сердца людей того времени. И как отклик на всеобщее ожидание изменений в жизни, «рождается» герой нового времени и у Тургенева, в его романе «Отцы и дети» - Евгений Васильевич Базаров, фигура спорная и эксцентричная. Но между тем, личность интересная и не лишённая многих человеческих чувств.

Возможно, современному человеку достаточно трудно понять, чем же Базаров был так привлекателен для его современников. Но если заглянуть чуть-чуть в историю, то можно понять, что главный герой «Отцов и детей» был совершенно необычен и в то же время очень ожидаем в обществе того времени.

Очень жаль, что Тургенев практически испугался своего новаторства и не дал герою более долгую жизнь.

моей
старухе я уже не говорю:  известно -  мать!  но я не смею при нем выказывать
свои чувства,  потому что он этого не любит.  Он враг всех излияний;  многие
его  даже  осуждают за  такую  твердость его  нрава и  видят в  ней  признак
гордости  или  бесчувствия;  но  подобных  ему  людей  не  приходится мерить
обыкновенным аршином,  не правда ли?  Да вот,  например: другой на его месте
тянул бы да тянул с своих родителей;  а у нас, поверите ли? он отроду лишней
копейки не взял, ей-богу!
     - Он бескорыстный, честный человек, - заметил Аркадий.
     - Именно бескорыстный.  А я, Аркадий Николаич, не только боготворю его,
я  горжусь им,  и все мое честолюбие состоит в том,  чтобы со временем в его
биографии  стояли  следующие  слова:  "Сын  простого  штаб-лекаря,  который,
однако,  рано умел разгадать его и  ничего не жалел для его воспитания..." -
Голос старика перервался.
     Аркадий стиснул ему руку.
     - Как вы думаете, - спросил Василий Иванович после некоторого молчания,
- ведь он  не  на медицинском поприще достигнет той известности,  которую вы
ему пророчите?
     - Разумеется,  не на медицинском,  хотя он и  в этом отношении будет из
первых ученых.
     - На каком же, Аркадий Николаич?
     - Это трудно сказать теперь, но он будет знаменит.
     - Он будет знаменит! - повторил старик и погрузился в думу.
     - Арина  Власьевна  приказали  просить  чай   кушать,   -   проговорила
Анфисушка, проходя мимо с огромным блюдом спелой малины.
     Василий Иванович встрепенулся.
     - А холодные сливки к малине будут?
     - Будут-с.
     - Да  холодные,  смотри!  Не  церемоньтесь,  Аркадий  Николаич,  берите
больше. Что ж это Евгений не идет?
     - Я здесь, - раздался голос Базарова из Аркадиевой комнаты.
     Василий Иванович быстро обернулся.
     - Ага! ты захотел посетить своего приятеля; но ты опоздал, amice*, и мы
имели уже  с  ним  продолжительную беседу.  Теперь надо идти чай пить:  мать
зовет. Кстати, мне нужно с тобой поговорить.
     ______________
     * дружище (лат.).

     - О чем?
     - Здесь есть мужичок, он страдает иктером...
     - То есть желтухой?
     - Да,   хроническим  и   очень  упорным  иктером.   Я   прописывал  ему
золототысячник и зверобой,  морковь заставлял есть,  давал соду;  но это все
паллиативные средства; надо что-нибудь порешительней. Ты хоть и смеешься над
медициной,  а,  я уверен,  можешь подать мне дельный совет.  Но об этом речь
впереди. А теперь пойдем чай пить.
     Василий Иванович живо вскочил с скамейки и запел из "Роберта":

                        Закон, закон, закон себе поставим
                        На ра... на ра... на радости пожить!

     - Замечательная живучесть! - проговорил, отходя от окна, Базаров.
     Настал  полдень.  Солнце  жгло  из-за  тонкой завесы сплошных беловатых
облаков.   Все  молчало,  одни  петухи  задорно  перекликались  на  деревне,
возбуждая в  каждом,  кто их слышал,  странное ощущение дремоты и скуки;  да
где-то  высоко в  верхушке деревьев звенел плаксивым призывом немолчный писк
молодого ястребка.  Аркадий и  Базаров лежали в  тени небольшого стога сена,
подостлавши под  себя охапки две шумливо-сухой,  но  еще зеленой и  душистой
травы.
     - Та осина,  -  заговорил Базаров,  -  напоминает мне мое детство;  она
растет на  краю ямы,  оставшейся от кирпичного сарая,  и  я  в  то время был
уверен,  что  эта яма и  осина обладали особенным талисманом:  я  никогда не
скучал возле них.  Я  не  понимал тогда,  что я  не  скучал оттого,  что был
ребенком. Ну, теперь я взрослый, талисман не действует.
     - Сколько ты времени провел здесь всего? - спросил Аркадий.
     - Года два сряду; потом мы наезжали. Мы вели бродячую жизнь; больше все
по городам шлялись.
     - А дом этот давно стоит?
     - Давно. Его еще дед построил, отец моей матери.
     - Кто он был, твой дед?
     - Черт его  знает.  Секунд-майор какой-то.  При  Суворове служил и  все
рассказывал о переходе через Альпы. Врал, должно быть.
     - То-то  у  вас  в  гостиной портрет Суворова висит.  А  я  люблю такие
домики, как ваш, старенькие да тепленькие; и запах в них какой-то особенный.
     - Лампадным маслом отзывает да донником,  - произнес, зевая, Базаров. -
А что мух в этих милых домиках... Фа!
     - Скажи, - начал Аркадий после небольшого молчания, - тебя в детстве не
притесняли?
     - Ты видишь, какие у меня родители. Народ не строгий.
     - Ты их любишь, Евгений?
     - Люблю, Аркадий!
     - Они тебя так любят!
     Базаров помолчал.
     - Знаешь ли ты,  о чем я думаю? - промолвил он на конец, закидывая руки
за голову.
     - Не знаю. О чем?
     - Я думаю:  хорошо моим родителям жить на свете!  Отец в шестьдесят лет
хлопочет, толкует о "паллиативных" средствах, лечит людей, великодушничает с
крестьянами -  кутит,  одним словом;  и матери моей хорошо:  день ее до того
напичкан всякими занятиями,  ахами да охами,  что ей и опомниться некогда; а
я...
     - А ты?
     - А я думаю:  я вот лежу здесь под стогом... Узенькое местечко, которое
я занимаю,  до того крохотно в сравнении с остальным пространством, где меня
нет и  где дела до меня нет;  и часть времени,  которую мне удастся прожить,
так ничтожна перед вечностию, где меня не было и не будет... А в этом атоме,
в этой математической точке кровь обращается,  мозг работает,  чего-то хочет
тоже... Что за безобразие! Что за пустяки!
     - Позволь тебе заметить:  то,  что ты  говоришь,  применяется вообще ко
всем людям...
     - Ты прав,  -  подхватил Базаров.  -  Я хотел сказать, что они вот, мои
родители то есть,  заняты и не беспокоятся о собственном ничтожестве, оно им
не смердит... а я... я чувствую только скуку да злость.
     - Злость? почему же злость?
     - Почему? Как почему? Да разве ты забыл?
     - Я  помню все,  но  все-таки я  не признаю за тобою права злиться.  Ты
несчастлив, я согласен, но...
     - Э!  да ты,  я  вижу,  Аркадий Николаевич,  понимаешь любовь,  как все
новейшие молодые люди: цып, цып, цып, курочка, а как только курочка начинает
приближаться,  давай Бог ноги!  Я не таков. Но довольно об этом. Чему помочь
нельзя,  о том и говорить стыдно. - Он повернулся на бок. - Эге! вон молодец
муравей тащит полумертвую муху.  Тащи ее,  брат,  тащи! Не смотри на то, что
она упирается,  пользуйся тем, что ты, в качестве животного, имеешь право не
признавать чувства сострадания, не то что наш брат, самоломаный!
     - Не ты бы говорил, Евгений! Когда ты себя ломал?
     Базаров приподнял голову.
     - Я только этим и горячусь.  Сам себя не сломал,  так и бабенка меня не
сломает. Аминь! Кончено! Слова об этом больше от меня не услышишь.
     Оба приятеля полежали некоторое время в молчании.
     - Да, - начал Базаров, - странное существо человек. Как посмотришь этак
сбоку да  издали на глухую жизнь,  какую ведут здесь "отцы",  кажется:  чего
лучше?  Ешь,  пей и  знай,  что поступаешь самым правильным,  самый разумным
манером.  Ан нет;  тоска одолеет. Хочется с людьми возиться, хоть ругать их,
да возиться с ними.
     - Надо  бы  так  устроить жизнь,  чтобы  каждое  мгновение в  ней  было
значительно, - произнес задумчиво Аркадий.
     - Кто говорит!  Значительное хоть и  ложно бывает,  да сладко,  но и  с
незначительным помириться можно... а вот дрязги, дрязги... это беда.
     - Дрязги не  существуют для  человека,  если  он  только не  захочет их
признать.
     - Гм... это ты сказал противоположное общее место.
     - Что? Что ты называешь этим именем?
     - А  вот что:  сказать,  например,  что просвещение полезно,  это общее
место;  а сказать,  что просвещение вредно, это противоположное общее место.
Оно как будто щеголеватее, а, в сущности, одно и то же.
     - Да правда-то где, на какой стороне?
     - Где? Я тебе отвечу, как эхо: где?
     - Ты в меланхолическом настроении сегодня, Евгений.
     - В самом деле? Солнце меня, должно быть, распарило, да и малины нельзя
так много есть.
     - В таком случае нехудо вздремнуть, - заметил Аркадий.
     - Пожалуй;  только ты  не смотри на меня:  всякого человека лицо глупо,
когда он спит.
     - А тебе не все равно, что о тебе думают?
     - Не  знаю,  что  тебе  сказать.  Настоящий человек об  этом не  должен
заботиться;  настоящий человек тот,  о  котором думать  нечего,  а  которого
надобно слушаться или ненавидеть.
     - Странно! я никого не ненавижу, - промолвил, подумавши, Аркадий.
     - А я так многих.  Ты нежная душа,  размазня, где тебе ненавидеть!.. Ты
робеешь, мало на себя надеешься...
     - А ты,  -  перебил Аркадий,  - на себя надеешься? Ты высокого мнения о
самом себе?
     Базаров помолчал.
     - Когда  я  встречу человека,  который не  спасовал бы  передо мною,  -
проговорил он с  расстановкой,  -  тогда я  изменю свое мнение о самом себе.
Ненавидеть!  Да вот,  например,  ты сегодня сказал, проходя мимо избы нашего
старосты Филиппа, - она такая славная, белая, - вот, сказал ты, Россия тогда
достигнет совершенства,  когда у последнего мужика будет такое же помещение,
и  всякий из нас должен этому способствовать...  А  я  и  возненавидел этого
последнего мужика, Филиппа или Сидора, для которого я должен из кожи лезть и
который мне даже спасибо не скажет... да и на что мне его спасибо? Ну, будет
он жить в белой избе, а из меня лопух расти будет; ну, а дальше?
     - Полно,  Евгений...  послушать тебя  сегодня,  поневоле  согласишься с
теми, которые упрекают нас в отсутствии принципов.
     - Ты  говоришь,  как твой дядя.  Принципов вообще нет -  ты  об этом не
догадался до сих пор! - а есть ощущения. Все от них зависит.
     - Как так?
     - Да так же.  Например, я: я придерживаюсь отрицательного направления -
в  силу ощущения.  Мне  приятно отрицать,  мой мозг так устроен -  и  баста!
Отчего мне нравится химия?  Отчего ты любишь яблоки? - тоже в силу ощущения.
Это все едино.  Глубже этого люди никогда не  проникнут.  Не всякий тебе это
скажет, да и я в другой раз тебе этого не скажу.
     - Что ж? и честность - ощущение?
     - Еще бы!
     - Евгений! - начал печальным голосом Аркадий.
     - А?  что?  не по вкусу?  -  перебил Базаров.  - Нет, брат! Решился все
косить -  валяй  и  себя  по  ногам!..  Однако мы  довольно философствовали.
"Природа навевает молчание сна", - сказал Пушкин.
     - Никогда он ничего подобного не сказал, - промолвил Аркадий.
     - Ну,  не  сказал,  так  мог и  должен был сказать,  в  качестве поэта.
Кстати, он, должно быть, в военной службе служил.
     - Пушкин никогда не был военным!
     - Помилуй, у него на каждой странице: на бой, на бой! за честь России!
     - Что ты это за небылицы выдумываешь! Ведь это клевета наконец.
     - Клевета?  Эка  важность!  Вот  вздумал каким  словом испугать!  Какую
клевету ни взведи на человека,  он,  в сущности,  заслуживает в двадцать раз
хуже того.
     - Давай лучше спать! - с досадой проговорил Аркадий.
     - С величайшим удовольствием, - ответил Базаров.
     Но  ни тому,  ни другому не спалось.  Какое-то почти враждебное чувство
охватывало сердца обоих молодых людей. Минут пять спустя они открыли глаза и
переглянулись молча.
     - Посмотри,  -  сказал вдруг Аркадий, - сухой кленовый лист оторвался и
падает  на  землю;  его  движения совершенно сходны  с  полетом бабочки.  Не
странно ли? Самое печальное и мертвое - сходно с самым веселым и живым.
     - О друг мой,  Аркадий Николаич! - воскликнул Базаров, - об одном прошу
тебя: не говори красиво.
     - Я говорю,  как умею... Да и наконец это деспотизм. Мне пришла мысль в
голову; отчего ее не высказать?
     - Так;  но  почему же и  мне не высказать своей мысли?  Я  нахожу,  что
говорить красиво - неприлично.
     - Что же прилично? Ругаться?
     - Э-э!  да ты,  я вижу,  точно намерен пойти по стопам дядюшки.  Как бы
этот идиот порадовался, если б услышал тебя!
     - Как ты назвал Павла Петровича?
     - Я его назвал, как следует, - идиотом.
     - Это, однако, нестерпимо! - воскликнул Аркадий.
     - Ага!  родственное чувство заговорило, - спокойно промолвил Базаров. -
Я  заметил:  оно очень упорно держится в  людях.  От  всего готов отказаться
человек,  со всяким предрассудком расстанется;  но сознаться, что, например,
брат,  который чужие платки крадет,  вор,  - это свыше его сил. Да и в самом
деле: мой брат, мой - и не гений... возможно ли это?
     - Во  мне  простое  чувство  справедливости  заговорило,   а  вовсе  не
родственное, - возразил запальчиво Аркадий. - Но так как ты этого чувства не
понимаешь, у тебя нет этого ощущения, то ты и не можешь судить о нем.
     - Другими  словами:   Аркадий  Кирсанов  слишком  возвышен  для   моего
понимания, - преклоняюсь и умолкаю.
     - Полно, пожалуйста, Евгений; мы наконец поссоримся.
     - Ах,  Аркадий!  сделай  одолжение,  поссоримся  раз  хорошенько  -  до
положения раз, до истребления.
     - Но ведь этак, пожалуй, мы кончим тем...
     - Что подеремся?  - подхватил Базаров. - Что ж? Здесь, на сене, в такой
идиллической обстановке,  вдали от света и людских взоров - ничего. Но ты со
мной не сладишь. Я тебя сейчас схвачу за горло...
     Базаров растопырил свои длинные и жесткие пальцы...  Аркадий повернулся
и приготовился,  как бы шутя, сопротивляться... Но лицо его друга показалось
ему таким зловещим,  такая нешуточная угроза почудилась ему в кривой усмешке
его губ, в загоревшихся глазах, что он почувствовал невольную робость...
     - А!  вот вы куда забрались!  -  раздался в это мгновение голос Василия
Ивановича, и старый штаб-лекарь предстал перед молодыми людьми, облеченный в
домоделанный полотняный пиджак и с соломенною,  тоже домоделанною, шляпой на
голове. 


1 |  2 |  3 |  4 |  5 |  6 |  7 |  8 |  9 |  10 |  11 |  12 |  13 |  14 |  15 |  16 |  17 |  18 |  19 |  20 |  21 |  22 |  23 |  24 |  25 |  26 |  27 |  28 |  29 |