За жизнь писатель пережил многое – широкое признание и несправедливую критику, несчастную любовь и жизнь на чужбине. Был знаком со многими известными людьми современности. Часто думал о будущем своей Родины. И всегда – любил и восхищался русской природой. Всё это несомненно находило своё отражение в его творчестве.

 » Главная страница   » Фотогалерея   » Видеоматериалы   » Стихи о России
  :::: Романы ::::

» Дворянское гнездо
» Отцы и дети
» Дым
» Рудин
» Новь

  :::: Рассказы и повести ::::

» Первая любовь
» Записки охотника
» Муму
» Несчастная
» Вешние воды
» Ася
» Дневник лишнего человека
» Степной король Лир

  :::: Пьесы ::::

» Месяц в деревне
» Холостяк

  :::: Стихи ::::

» Все стихи Ивана Тургенева



Памятник И. С.Тургеневу на Манежной площади в Москве


Усадьба Тургенева в Спасское-Лутовиново


И.С.Тургенев



Отцы и дети


Новые веяния будоражат умы и сердца людей того времени. И как отклик на всеобщее ожидание изменений в жизни, «рождается» герой нового времени и у Тургенева, в его романе «Отцы и дети» - Евгений Васильевич Базаров, фигура спорная и эксцентричная. Но между тем, личность интересная и не лишённая многих человеческих чувств.

Возможно, современному человеку достаточно трудно понять, чем же Базаров был так привлекателен для его современников. Но если заглянуть чуть-чуть в историю, то можно понять, что главный герой «Отцов и детей» был совершенно необычен и в то же время очень ожидаем в обществе того времени.

Очень жаль, что Тургенев практически испугался своего новаторства и не дал герою более долгую жизнь.

решившись  на
глупость, приятели еще упорнее прежнего молчали и даже казались сердитыми.
     Уже по  тому,  как их  встретил дворецкий на крыльце одинцовского дома,
приятели могли  догадаться,  что  они  поступили неблагоразумно,  поддавшись
внезапно пришедшей им  фантазии.  Их,  очевидно,  не ожидали.  Они просидели
довольно долго и с довольно глупыми физиономиями в гостиной.  Одинцова вышла
к  ним наконец.  Она приветствовала их с обыкновенною своей любезностью,  но
удивилась  их   скорому  возвращению  и,   сколько  можно  было   судить  по
медлительности ее  движений  и  речей,  не  слишком  ему  обрадовалась.  Они
поспешили объявить,  что  заехали только  по  дороге  и  часа  через  четыре
отправятся дальше,  в город. Она ограничилась легким восклицанием, попросила
Аркадия поклониться отцу  от  ее  имени и  послала за  своею теткой.  Княжна
явилась  вся   заспанная,   что  придавало  еще  более  злобы  выражению  ее
сморщенного,  старого лица.  Кате нездоровилось,  она не  выходила из  своей
комнаты.  Аркадий вдруг почувствовал,  что он,  по крайней мере,  столько же
желал видеть Катю,  сколько и  самое Анну  Сергеевну.  Четыре часа  прошло в
незначительных толках о  том о сем;  Анна Сергеевна и слушала и говорила без
улыбки.  Только при самом прощании прежнее дружелюбие как будто шевельнулось
в ее душе.
     - На меня теперь нашла хандра,  -  сказала она, - но вы не обращайте на
это внимания и  приезжайте опять,  я  вам это обоим говорю,  через несколько
времени.
     И  Базаров и Аркадий ответили ей безмолвным поклоном,  сели в экипаж и,
уже нигде не останавливаясь,  отправились домой,  в Марьино,  куда и прибыли
благополучно на следующий день вечером. В продолжение всей дороги ни тот, ни
другой не  упомянул даже  имени  Одинцовой;  Базаров в  особенности почти не
раскрывал  рта  и  все  глядел  в  сторону,  прочь  от  дороги,  с  каким-то
ожесточенным напряжением.
     В  Марьине им все чрезвычайно обрадовались.  Продолжительное отсутствие
сына начинало беспокоить Николая Петровича;  он вскрикнул, заболтал ногами и
подпрыгнул на  диване,  когда Фенечка вбежала к  нему  с  сияющими глазами и
объявила  о  приезде  "молодых  господ";  сам  Павел  Петрович  почувствовал
некоторое  приятное  волнение  и  снисходительно  улыбался,   потрясая  руки
возвратившихся странников.  Пошли толки,  расспросы; говорил больше Аркадий,
особенно за ужином,  который продолжался далеко за полночь. Николай Петрович
велел подать несколько бутылок портера, только что привезенного из Москвы, и
сам раскутился до того, что щеки у него сделались малиновые и он все смеялся
каким-то  не  то  детским,  не  то нервическим смехом.  Всеобщее одушевление
распространилось и  на прислугу.  Дуняша бегала взад и вперед как угорелая и
то и  дело хлопала дверями;  а Петр даже в третьем часу ночи все еще пытался
сыграть  на  гитаре  вальс-казак.   Струны  жалобно  и   приятно  звучали  в
неподвижном воздухе,  но, за исключением небольшой первоначальной фиоритуры,
ничего  не  выходило у  образованного камердинера:  природа  отказала ему  в
музыкальной способности, как и во всех других.
     А между тем жизнь не слишком красиво складывалась в Марьине,  и бедному
Николаю Петровичу приходилось плохо.  Хлопоты по ферме росли с каждым днем -
хлопоты безотрадные,  бестолковые.  Возня с наемными работниками становилась
невыносимою.  Одни требовали расчета или прибавки,  другие уходили, забравши
задаток;  лошади заболевали;  сбруя горела как на  огне;  работы исполнялись
небрежно;  выписанная из  Москвы  молотильная машина  оказалась негодною  по
своей  тяжести;  другую с  первого разу  испортили;  половина скотного двора
сгорела,  оттого что  слепая старуха из  дворовых в  ветреную погоду пошла с
головешкой окуривать свою корову...  правда, по уверению той же старухи, вся
беда  произошла оттого,  что  барину вздумалось заводить какие-то  небывалые
сыры и  молочные скопы.  Управляющий вдруг обленился и  даже начал толстеть,
как  толстеет всякий русский человек,  попавший на  "вольные хлеба".  Завидя
издали Николая Петровича,  он,  чтобы заявить свое  рвение,  бросал щепкой в
пробегавшего мимо поросенка или  грозился полунагому мальчишке,  а  впрочем,
больше все спал.  Посаженные на оброк мужики не взносили денег в срок, крали
лес;  почти каждую ночь сторожа ловили, а иногда с бою забирали крестьянских
лошадей на лугах "фермы".  Николай Петрович определил было денежный штраф за
потраву,  но  дело обыкновенно кончалось тем,  что,  постояв день или два на
господском корме,  лошади  возвращались к  своим  владельцам.  К  довершению
всего,  мужики начали между собою ссориться:  братья требовали раздела, жены
их  не  могли ужиться в  одном доме;  внезапно закипала драка,  и  все вдруг
поднималось на ноги,  как по команде,  все сбегалось перед крылечко конторы,
лезло к барину,  часто с избитыми рожами,  в пьяном виде, и требовало суда и
расправы;  возникал шум,  вопль,  бабий хныкающий визг вперемежку с  мужскою
бранью.  Нужно было разбирать враждующие стороны, кричать самому до хрипоты,
зная  наперед,  что  к  правильному решению все-таки  прийти невозможно.  Не
хватало рук  для жатвы:  соседний однодворец,  с  самым благообразным лицом,
порядился  доставить  жнецов  по  два  рубля  с   десятины  и   надул  самым
бессовестным образом;  свои бабы заламывали цены неслыханные,  а  хлеб между
тем осыпался,  а тут с косьбой не совладели, а тут Опекунский совет грозится
и требует немедленной и безнедоимочной уплаты процентов...
     - Сил моих нет!  -  не  раз с  отчаянием восклицал Николай Петрович.  -
Самому драться невозможно,  посылать за становым -  не позволяют принципы, а
без страха наказания ничего не поделаешь!
     - Du calme, du calme*, - замечал на это Павел Петрович, а сам мурлыкал,
хмурился и подергивал усы.
     ______________
     * Спокойно, спокойно (франц.).

     Базаров держался в отдалении от этих "дрязгов",  да ему,  как гостю, не
приходилось и  вмешиваться в  чужие  дела.  На  другой день  после приезда в
Марьино он принялся за своих лягушек,  за инфузории, за химические составы и
все возился с ними.  Аркадий,  напротив,  почел своею обязанностью,  если не
помогать отцу,  то,  по крайней мере, показать вид, что он готов ему помочь.
Он  терпеливо его  выслушивал и  однажды подал какой-то  совет не  для того,
чтобы  ему  последовали,  а  чтобы  заявить  свое  участие.  Хозяйничанье не
возбуждало  в   нем   отвращения:   он   даже  с   удовольствием  мечтал  об
агрономической деятельности,  но у  него в  ту пору другие мысли зароились в
голове.  Аркадий, к собственному изумлению, беспрестанно думал о Никольском;
прежде он  бы  только плечами пожал,  если бы кто-нибудь сказал ему,  что он
может соскучиться под одним кровом с Базаровым,  -  и еще под каким!  -  под
родительским кровом,  а ему точно было скучно,  и тянуло его вон. Он вздумал
гулять до усталости,  но и это не помогло.  Разговаривая однажды с отцом, он
узнал,   что  у  Николая  Петровича  находилось  несколько  писем,  довольно
интересных,  писанных некогда матерью Одинцовой к  покойной его жене,  и  не
отстал от него до тех пор,  пока не получил этих писем,  за которыми Николай
Петрович  принужден был  рыться  в  двадцати  различных ящиках  и  сундуках.
Вступив  в  обладание  этими  полуистлевшими бумажками,  Аркадий  как  будто
успокоился,  точно он увидел перед собою цель, к которой ему следовало идти.
"Я вам это обоим говорю,  - беспрестанно шептал он, - сама прибавила. Поеду,
поеду,  черт возьми!" Но он вспоминал последнее посещение,  холодный прием и
прежнюю  неловкость,  и  робость  овладевала им.  "Авось" молодости,  тайное
желание изведать свое счастие,  испытать свои силы в одиночку,  без чьего бы
то  ни  было  покровительства -  одолели наконец.  Десяти дней не  прошло со
времени его возвращения в Марьино,  как уже он опять, под предлогом изучения
механизма  воскресных  школ,   скакал  в  город,   а  оттуда  в  Никольское.
Беспрерывно погоняя ямщика, несся он туда, как молодой офицер на сраженье: и
страшно ему  было,  и  весело,  нетерпение его душило.  "Главное -  не  надо
думать",   -   твердил  он  самому  себе.   Ямщик  ему  попался  лихой;   он
останавливался перед  каждым  кабаком,  приговаривая:  "Чкнуть?"  или:  "Аль
чкнуть?"  -  но  зато,  чкнувши,  не  жалел лошадей.  Вот наконец показалась
высокая крыша знакомого дома...  "Что я  делаю?  -  мелькнуло вдруг в голове
Аркадия.  -  Да ведь не вернуться же!" Тройка дружно мчалась;  ямщик гикал и
свистал.   Вот  уже  мостик  загремел  под  копытами  и  колесами,  вот  уже
надвинулась аллея  стриженых  елок...  Розовое  женское  платье  мелькнуло в
темной зелени,  молодое лицо выглянуло из-под  легкой бахромы зонтика...  Он
узнал  Катю,   и   она  его  узнала.   Аркадий  приказал  ямщику  остановить
расскакавшихся лошадей,  выпрыгнул из экипажа и  подошел к ней.  "Это вы!  -
промолвила она, и понемножку вся покраснела, - пойдемте к сестре, она тут, в
саду; ей будет приятно вас видеть".
     Катя  повела  Аркадия в  сад.  Встреча с  нею  показалась ему  особенно
счастливым предзнаменованием;  он  обрадовался ей,  словно родной.  Все  так
отлично устроилось: ни дворецкого, ни доклада. На повороте дорожки он увидел
Анну  Сергеевну.  Она  стояла к  нему  спиной.  Услышав шаги,  она  тихонько
обернулась.
     Аркадий  смутился  было  снова,  но  первые  слова,  ею  произнесенные,
успокоили  его  тотчас.  "Здравствуйте,  беглец!"  -  проговорила она  своим
ровным,  ласковым голосом и  пошла к  нему навстречу,  улыбаясь и  щурясь от
солнца и ветра: "Где ты его нашла, Катя?"
     - Я вам,  Анна Сергеевна,  -  начал он,  -  привез нечто такое, чего вы
никак не ожидаете...
     - Вы себя привезли; это лучше всего.


XXIII


     Проводив Аркадия с  насмешливым сожалением и  дав  ему  понять,  что он
нисколько  не  обманывается  насчет  настоящей  цели  его  поездки,  Базаров
уединился окончательно:  на него нашла лихорадка работы. С Павлом Петровичем
он  уже  не  спорил,  тем более что тот в  его присутствии принимал чересчур
аристократический вид  и  выражал свои  мнения более звуками,  чем  словами.
Только однажды Павел  Петрович пустился было  в  состязание с  нигилистом по
поводу модного в  то время вопроса о правах остзейских дворян,  но сам вдруг
остановился, промолвив с холодною вежливостью:
     - Впрочем,  мы друг друга понять не можем;  я, по крайней мере, не имею
чести вас понимать.
     - Еще бы!  -  воскликнул Базаров.  - Человек все в состоянии понять - и
как трепещет эфир,  и  что на солнце происходит;  а как другой человек может
иначе сморкаться, чем он сам сморкается, этого он понять не в состоянии.
     - Что,  это  остроумно?  -  проговорил вопросительно Павел  Петрович  и
отошел в сторону.
     Впрочем,   он   иногда  просил  позволения  присутствовать  при  опытах
Базарова, а раз даже приблизил свое раздушенное и вымытое отличным снадобьем
лицо  к  микроскопу,  для  того чтобы посмотреть,  как  прозрачная инфузория
глотала  зеленую  пылинку  и  хлопотливо  пережевывала  ее  какими-то  очень
проворными кулачками, находившимися у ней в горле. Гораздо чаще своего брата
посещал Базарова Николай Петрович;  он  бы  каждый  день  приходил,  как  он
выражался,  "учиться",  если бы хлопоты по хозяйству не отвлекали его. Он не
стеснял молодого естествоиспытателя:  садился где-нибудь в  уголок комнаты и
глядел внимательно, изредка позволяя себе осторожный вопрос. Во время обедов
и ужинов он старался направлять речь на физику,  геологию или химию, так как
все другие предметы, даже хозяйственные, не говоря уже о политических, могли
повести если не  к  столкновениям,  то ко взаимному неудовольствию.  Николай
Петрович  догадывался,  что  ненависть его  брата  к  Базарову  нисколько не
уменьшилась. Неважный случай, между многими другими, подтвердил его догадки.
Холера стала  появляться кое-где  по  окрестностям и  даже  "выдернула" двух
людей из самого Марьина. Ночью с Павлом Петровичем случился довольно сильный
припадок.  Он  промучился до  утра,  но  не  прибег к  искусству Базарова и,
увидевшись с  ним на следующий день,  на его вопрос:  "Зачем он не послал за
ним?" -  отвечал, весь еще бледный, но уже тщательно расчесанный и выбритый:
"Ведь вы,  помнится, сами говорили, что не верите в медицину?" Так проходили
дни. Базаров работал упорно и угрюмо... А между тем в доме Николая Петровича
находилось существо,  с  которым он  не  то  чтобы  отводил душу,  а  охотно
беседовал... Это существо была Фенечка.
     Он встречался с ней большею частью по утрам, рано, в саду или на дворе;
в комнату к ней он не захаживал,  и она всего раз подошла к его двери, чтобы
спросить его -  купать ли ей Митю или нет?  Она не только доверялась ему, не
только его не боялась,  она при нем держалась вольнее и  развязнее,  чем при
самом Николае Петровиче. Трудно сказать, отчего это происходило; может быть,
оттого,  что  она  бессознательно чувствовала в  Базарове  отсутствие  всего
дворянского, всего того высшего, что и привлекает и пугает. В ее глазах он и
доктор был отличный,  и человек простой.  Не стесняясь его присутствием, она
возилась с  своим  ребенком,  и  однажды,  когда у  ней  вдруг закружилась и
заболела голова,  из его рук приняла ложку лекарства.  При Николае Петровиче
она  как  будто чуждалась Базарова:  она это делала не  из  хитрости,  а  из
какого-то  чувства  приличия.   Павла  Петровича  она  боялась  больше,  чем
когда-либо; он с некоторых пор стал наблюдать за нею и неожиданно появлялся,
словно из земли вырастал за ее спиною в  своем сьюте,  с 


1 |  2 |  3 |  4 |  5 |  6 |  7 |  8 |  9 |  10 |  11 |  12 |  13 |  14 |  15 |  16 |  17 |  18 |  19 |  20 |  21 |  22 |  23 |  24 |  25 |  26 |  27 |  28 |  29 |