За жизнь писатель пережил многое – широкое признание и несправедливую критику, несчастную любовь и жизнь на чужбине. Был знаком со многими известными людьми современности. Часто думал о будущем своей Родины. И всегда – любил и восхищался русской природой. Всё это несомненно находило своё отражение в его творчестве.

 » Главная страница   » Фотогалерея   » Видеоматериалы   » Стихи о России
  :::: Романы ::::

» Дворянское гнездо
» Отцы и дети
» Дым
» Рудин
» Новь

  :::: Рассказы и повести ::::

» Первая любовь
» Записки охотника
» Муму
» Несчастная
» Вешние воды
» Ася
» Дневник лишнего человека
» Степной король Лир

  :::: Пьесы ::::

» Месяц в деревне
» Холостяк

  :::: Стихи ::::

» Все стихи Ивана Тургенева



Памятник И. С.Тургеневу на Манежной площади в Москве


Усадьба Тургенева в Спасское-Лутовиново


И.С.Тургенев



Отцы и дети


Новые веяния будоражат умы и сердца людей того времени. И как отклик на всеобщее ожидание изменений в жизни, «рождается» герой нового времени и у Тургенева, в его романе «Отцы и дети» - Евгений Васильевич Базаров, фигура спорная и эксцентричная. Но между тем, личность интересная и не лишённая многих человеческих чувств.

Возможно, современному человеку достаточно трудно понять, чем же Базаров был так привлекателен для его современников. Но если заглянуть чуть-чуть в историю, то можно понять, что главный герой «Отцов и детей» был совершенно необычен и в то же время очень ожидаем в обществе того времени.

Очень жаль, что Тургенев практически испугался своего новаторства и не дал герою более долгую жизнь.

неподвижным зорким
лицом и руками в карманах. "Так тебя холодом и обдаст", - жаловалась Фенечка
Дуняше,  а  та  в  ответ  ей  вздыхала и  думала  о  другом "бесчувственном"
человеке.  Базаров,  сам  того не  подозревая,  сделался жестоким тираном ее
души.
     Фенечке нравился Базаров;  но  и  она  ему  нравилась.  Даже  лицо  его
изменялось,  когда он  с  ней  разговаривал:  оно принимало выражение ясное,
почти доброе,  и  к  обычной его небрежности примешивалась какая-то шутливая
внимательность. Фенечка хорошела с каждым днем. Бывает эпоха в жизни молодых
женщин, когда они вдруг начинают расцветать и распускаться, как летние розы;
такая эпоха наступила для Фенечки.  Все к тому способствовало, даже июльский
зной,  который стоял тогда.  Одетая в легкое белое платье, она сама казалась
белее и  легче:  загар не приставал к ней,  а жара,  от которой она не могла
уберечься,  слегка румянила ее  щеки да  уши и,  вливая тихую лень во все ее
тело,  отражалась дремотною томностью в ее хорошеньких глазках. Она почти не
могла работать;  руки у ней так и скользили на колени. Она едва ходила и все
охала да жаловалась с забавным бессилием.
     - Ты бы чаще купалась, - говорил ей Николай Петрович.
     Он устроил большую,  полотном покрытую, купальню в том из своих прудов,
который еще не совсем ушел.
     - Ох,  Николай Петрович!  Да пока до пруда дойдешь -  умрешь,  и  назад
пойдешь - умрешь. Ведь тени-то в саду нету.
     - Это точно,  что тени нету,  - отвечал Николай Петрович и потирал себе
брови.
     Однажды, часу в седьмом утра, Базаров, возвращаясь с прогулки, застал в
давно отцветшей,  но  еще  густой и  зеленой сиреневой беседке Фенечку.  Она
сидела на скамейке,  накинув,  по обыкновению, белый платок на голову; подле
нее лежал целый пук еще мокрых от росы красных и белых роз.  Он поздоровался
с нею.
     - А!  Евгений Васильич!  -  проговорила она  и  приподняла немного край
платка, чтобы взглянуть на него, причем ее рука обнажилась до локтя.
     - Что вы  это тут делаете?  -  промолвил Базаров,  садясь возле нее.  -
Букет вяжете?
     - Да; на стол к завтраку. Николай Петрович это любит.
     - Но до завтрака еще далеко. Экая пропасть цветов!
     - Я их теперь нарвала,  а то станет жарко и выйти нельзя. Только теперь
и дышишь. Совсем я расслабела от этого жару. Уж я боюсь, не заболею ли я?
     - Это что за фантазия!  Дайте-ка ваш пульс пощупать.  - Базаров взял ее
руку,  отыскал ровно бившуюся жилку и даже не стал считать ее ударов.  - Сто
лет проживете, - промолвил он, выпуская ее руку.
     - Ах, сохрани Бог! - воскликнула она.
     - А что? Разве вам не хочется долго пожить?
     - Да ведь сто лет!  У  нас бабушка была восьмидесяти пяти лет -  так уж
что же это была за мученица!  Черная,  глухая,  горбатая,  все кашляла; себе
только в тягость. Какая уж это жизнь!
     - Так лучше быть молодою?
     - А то как же?
     - Да чем же оно лучше? Скажите мне!
     - Как чем?  Да вот я теперь,  молодая,  все могу сделать -  и пойду,  и
приду, и принесу, и никого мне просить не нужно... Чего лучше?
     - А вот мне все равно: молод ли я или стар.
     - Как это вы говорите - все равно? это невозможно, что вы говорите.
     - Да  вы сами посудите,  Федосья Николаевна,  на что мне моя молодость?
Живу я один, бобылем...
     - Это от вас всегда зависит.
     - То-то что не от меня! Хоть бы кто-нибудь надо мною сжалился.
     Фенечка сбоку посмотрела на Базарова, но ничего не сказала.
     - Это что у вас за книга? - спросила она, погодя не много.
     - Эта-то? Это ученая книга, мудреная.
     - А вы все учитесь? И не скучно вам? Вы уж и так, я чай, все знаете.
     - Видно, не все. Попробуйте-ка вы прочесть немного.
     - Да я  ничего тут не пойму.  Она у  вас русская?  -  спросила Фенечка,
принимая в обе руки тяжело переплетенный том. - Какая толстая!
     - Русская.
     - Все равно я ничего не пойму.
     - Да я и не с тем,  чтобы вы поняли. Мне хочется посмотреть на вас, как
вы  читать  будете.  У  вас,  когда  вы  читаете,  кончик носика очень  мило
двигается.
     Фенечка,  которая  принялась  было  разбирать  вполголоса попавшуюся ей
статью  "о  креозоте",  засмеялась  и  бросила  книгу...  она  скользнула со
скамейки на землю.
     - Я люблю тоже, когда вы смеетесь, - промолвил Базаров.
     - Полноте!
     - Я люблю, когда вы говорите. Точно ручеек журчит.
     Фенечка отворотила голову.
     - Какой вы! - промолвила она, перебирая пальцами по цветам. - И что вам
меня слушать? Вы с такими умными дамами разговор имели.
     - Эх,  Федосья Николаевна!  поверьте мне:  все  умные дамы на  свете не
стоят вашего локотка.
     - Ну, вот еще что выдумали! - шепнула Фенечка и поджала руки.
     Базаров поднял с земли книгу.
     - Это лекарская книга, зачем вы ее бросаете?
     - Лекарская?  - повторила Фенечка и повернулась к нему. - А знаете что?
Ведь с  тех пор,  как вы  мне те  капельки дали,  помните?  уж как Митя спит
хорошо! Я уж и не придумаю, как мне вас благодарить; такой вы добрый, право.
     - А по-настоящему,  надо лекарям платить, - заметил с усмешкой Базаров.
- Лекаря, вы сами знаете, люди корыстные.
     Фенечка  подняла  на  Базарова свои  глаза,  казавшиеся еще  темнее  от
беловатого отблеска,  падавшего на  верхнюю часть ее  лица.  Она не  знала -
шутит ли он или нет.
     - Если вам угодно, мы с удовольствием... Надо будет у Николая Петровича
спросить...
     - Да вы думаете,  я денег хочу? - перебил ее Базаров. - Нет, мне от вас
не деньги нужны.
     - Что же? - проговорила Фенечка.
     - Что? - повторил Базаров. - Угадайте.
     - Что я за отгадчица!
     - Так я вам скажу; мне нужно... одну из этих роз.
     Фенечка  опять  засмеялась  и  даже  руками  всплеснула -  до  того  ей
показалось  забавным  желание  Базарова.  Она  смеялась  и  в  то  же  время
чувствовала себя польщенною. Базаров пристально смотрел на нее.
     - Извольте,   извольте,  -  промолвила  она  наконец  и,  нагнувшись  к
скамейке, принялась перебирать розы. - Какую вам, красную или белую?
     - Красную, и не слишком большую.
     Она выпрямилась.
     - Вот,  возьмите, - сказала она, но тотчас же отдернула протянутую руку
и, закусив губы, глянула на вход беседки, потом приникла ухом.
     - Что такое? - спросил Базаров. - Николай Петрович?
     - Нет...  Они в  поле уехали...  да  я  и  не боюсь их...  а  вот Павел
Петрович... Мне показалось...
     - Что?
     - Мне показалось,  что они тут ходят.  Нет...  никого нет.  Возьмите. -
Фенечка отдала Базарову розу.
     - С какой стати вы Павла Петровича боитесь?
     - Они меня все пугают. Говорить - не говорят, а так смотрят мудрено. Да
ведь и вы его не любите.  Помните, прежде вы все с ним спорили. Я и не знаю,
о чем у вас спор идет; и вижу, что вы его и так вертите, и так...
     Фенечка  показала руками  как,  по  ее  мнению,  Базаров  вертел  Павла
Петровича.
     Базаров улыбнулся.
     - А  если б  он  меня побеждать стал,  -  спросил он,  -  вы бы за меня
заступились?
     - Где ж мне за вас заступаться? да нет, с вами не сладишь.
     - Вы думаете? А я знаю руку, которая захочет, и пальцем меня сшибет.
     - Какая такая рука?
     - А вы небось не знаете?  Понюхайте, как славно пахнет роза, что вы мне
дали.
     Фенечка вытянула шейку и приблизила лицо к цветку...  Платок скатился с
ее  головы  на  плеча;  показалась мягкая масса  черных,  блестящих,  слегка
растрепанных волос.
     - Постойте,  я хочу понюхать с вами,  -  промолвил Базаров,  нагнулся и
крепко поцеловал ее в раскрытые губы.
     Она дрогнула,  уперлась обеими руками в его грудь, но уперлась слабо, и
он мог возобновить и продлить свой поцелуй.
     Сухой  кашель раздался за  сиренями.  Фенечка мгновенно отодвинулась на
другой  конец  скамейки.  Павел  Петрович  показался,  слегка  поклонился и,
проговорив с какою-то злобною унылостью:  "Вы здесь",  -  удалился.  Фенечка
тотчас подобрала все  розы и  вышла вон  из  беседки.  "Грешно вам,  Евгений
Васильевич", - шепнула она, уходя. Неподдельный упрек слышался в ее шепоте.
     Базаров  вспомнил  другую  недавнюю  сцену,  и  совестно ему  стало,  и
презрительно  досадно.   Но  он  тотчас  же  встряхнул  головой,  иронически
поздравил себя "с формальным поступлением в  селадоны" и отправился к себе в
комнату.
     А Павел Петрович вышел из саду и,  медленно шагая, добрался до леса. Он
остался там довольно долго, и когда он вернулся к завтраку, Николай Петрович
заботливо спросил у него, здоров ли он? до того лицо его потемнело.
     - Ты знаешь,  я иногда страдаю разлитием желчи,  - спокойно отвечал ему
Павел Петрович.


XXIV


     Часа два спустя он стучался в дверь к Базарову.
     - Я должен извиниться,  что мешаю вам в ваших ученых занятиях,  - начал
он, усаживаясь на стуле у окна и опираясь обеими руками на красивую трость с
набалдашником из слоновой кости (он обыкновенно хаживал без трости),  - но я
принужден просить вас уделить мне пять минут вашего времени... не более.
     - Все мое время к вашим услугам,  -  ответил Базаров, у которого что-то
пробежало по лицу, как только Павел Петрович переступил порог двери.
     - С меня пяти минут довольно. Я пришел предложить вам один вопрос.
     - Вопрос? О чем это?
     - А  вот извольте выслушать.  В  начале вашего пребывания в  доме моего
брата,  когда я еще не отказывал себе в удовольствии беседовать с вами,  мне
случалось  слышать  ваши  суждения  о  многих  предметах;  но,  сколько  мне
помнится,  ни между нами,  ни в  моем присутствии речь никогда не заходила о
поединках,  о  дуэли вообще.  Позвольте узнать,  какое ваше  мнение об  этом
предмете?
     Базаров,  который встал было навстречу Павлу Петровичу,  присел на край
стола и скрестил руки.
     - Вот мое мнение,  -  сказал он. - С теоретической точки зрения дуэль -
нелепость; ну, а с практической точки зрения - это дело другое.
     - То есть вы хотите сказать,  если я только вас понял,  что какое бы ни
было ваше теоретическое воззрение на  дуэль,  на практике вы бы не позволили
оскорбить себя, не потребовав удовлетворения?
     - Вы вполне отгадали мою мысль.
     - Очень хорошо-с.  Мне  очень приятно это  слышать от  вас.  Ваши слова
выводят меня из неизвестности...
     - Из нерешимости, хотите вы сказать.
     - Это  все  равно-с;  я  выражаюсь так,  чтобы  меня  поняли;  я...  не
семинарская  крыса.   Ваши  слова  избавляют  меня  от  некоторой  печальной
необходимости. Я решился драться с вами.
     Базаров вытаращил глаза.
     - Со мной?
     - Непременно с вами.
     - Да за что? помилуйте.
     - Я  бы  мог объяснить вам причину,  -  начал Павел Петрович.  -  Но  я
предпочитаю умолчать о ней.  Вы, на мой вкус, здесь лишний; я вас терпеть не
могу, я вас презираю, и если вам этого не довольно...
     Глаза Павла Петровича засверкали... Они вспыхнули и у Базарова.
     - Очень хорошо-с,  -  проговорил он.  - Дальнейших объяснений не нужно.
Вам пришла фантазия испытать на  мне свой рыцарский дух.  Я  бы мог отказать
вам в этом удовольствии, да уж куда ни шло!
     - Чувствительно вам обязан,  -  ответил Павел Петрович, - и могу теперь
надеяться,  что  вы  примете  мой  вызов,  не  заставив  меня  прибегнуть  к
насильственным мерам.
     - То есть,  говоря без аллегорий,  к этой палке? - хладнокровно заметил
Базаров.  -  Это совершенно справедливо.  Вам нисколько не  нужно оскорблять
меня.  Оно же  и  не  совсем безопасно.  Вы  можете остаться джентльменом...
Принимаю ваш вызов тоже по-джентльменски.
     - Прекрасно,  - промолвил Павел Петрович и поставил трость в угол. - Мы
сейчас скажем несколько слов об условиях нашей дуэли;  но я  сперва желал бы
узнать,  считаете ли  вы  нужным прибегнуть к  формальности небольшой ссоры,
которая могла бы служить предлогом моему вызову?
     - Нет, лучше без формальностей.
     - Я сам так думаю. Полагаю также неуместным вникать в настоящие причины
нашего столкновения. Мы друг друга терпеть не можем. Чего же больше?
     - Чего же больше? - повторил иронически Базаров.
     - Что  же  касается до  самых  условий  поединка,  то  так  как  у  нас
секундантов не будет, - ибо где ж их взять?
     - Именно, где их взять?
     - То  я  имею  честь  предложить вам  следующее:  драться завтра  рано,
положим, в шесть часов, за рощей, на пистолетах; барьер в десяти шагах...
     - В десяти шагах? Это так; мы на это расстояние ненавидим друг друга.
     - Можно и восемь, - заметил Павел Петрович.
     - Можно; отчего же!
     - Стрелять два раза; а на всякий случай, каждому положить себе в карман
письмецо, в котором он сам обвинит себя в своей кончине.
     - Вот с этим я не совсем согласен,  -  промолвил Базаров. - Немножко на
французский роман сбивается, неправдоподобно что-то.
     - Быть   может.   Однако  согласитесь,   что   неприятно  подвергнуться
подозрению в убийстве?
     - Соглашаюсь.  Но  есть  средство избегнуть этого  грустного нарекания.
Секундантов у нас не будет, но может быть свидетель.
     - Кто именно, позвольте узнать?
     - Да Петр.
     - Какой Петр?
     - Камердинер вашего брата.  Он человек,  стоящий на высоте современного
образования,  и  исполнит свою роль со  всем необходимым в  подобных случаях
комильфо.
     - Мне кажется, вы шутите, милостивый государь.
     - Нисколько. Обсудивши мое предложение, вы убедитесь, что оно исполнено
здравого смысла и  простоты.  Шила  в  мешке не  утаишь,  а  Петра я  берусь
подготовить надлежащим образом и привести на место побоища.
     - Вы продолжаете шутить,  - произнес, вставая со стула, Павел Петрович.
- Но после любезной готовности,  оказанной вами, я не имею


1 |  2 |  3 |  4 |  5 |  6 |  7 |  8 |  9 |  10 |  11 |  12 |  13 |  14 |  15 |  16 |  17 |  18 |  19 |  20 |  21 |  22 |  23 |  24 |  25 |  26 |  27 |  28 |  29 |