За жизнь писатель пережил многое – широкое признание и несправедливую критику, несчастную любовь и жизнь на чужбине. Был знаком со многими известными людьми современности. Часто думал о будущем своей Родины. И всегда – любил и восхищался русской природой. Всё это несомненно находило своё отражение в его творчестве.

 » Главная страница   » Фотогалерея   » Видеоматериалы   » Стихи о России
  :::: Романы ::::

» Дворянское гнездо
» Отцы и дети
» Дым
» Рудин
» Новь

  :::: Рассказы и повести ::::

» Первая любовь
» Записки охотника
» Муму
» Несчастная
» Вешние воды
» Ася
» Дневник лишнего человека
» Степной король Лир

  :::: Пьесы ::::

» Месяц в деревне
» Холостяк

  :::: Стихи ::::

» Все стихи Ивана Тургенева



Памятник И. С.Тургеневу на Манежной площади в Москве


Усадьба Тургенева в Спасское-Лутовиново


И.С.Тургенев



Отцы и дети


Новые веяния будоражат умы и сердца людей того времени. И как отклик на всеобщее ожидание изменений в жизни, «рождается» герой нового времени и у Тургенева, в его романе «Отцы и дети» - Евгений Васильевич Базаров, фигура спорная и эксцентричная. Но между тем, личность интересная и не лишённая многих человеческих чувств.

Возможно, современному человеку достаточно трудно понять, чем же Базаров был так привлекателен для его современников. Но если заглянуть чуть-чуть в историю, то можно понять, что главный герой «Отцов и детей» был совершенно необычен и в то же время очень ожидаем в обществе того времени.

Очень жаль, что Тургенев практически испугался своего новаторства и не дал герою более долгую жизнь.

поторопился сказать Базаров,  -  прежде всего  я
должен вас  успокоить.  Перед вами смертный,  который сам  давно опомнился и
надеется, что и другие забыли его глупости. Я уезжаю надолго, и согласитесь,
хоть я  и не мягкое существо,  но мне было бы невесело унести с собою мысль,
что вы вспоминаете обо мне с отвращением.
     Анна Сергеевна глубоко вздохнула,  как человек, только что взобравшийся
на  высокую  гору,  и  лицо  ее  оживилось улыбкой.  Она  вторично протянула
Базарову руку, и отвечала на его пожатие.
     - Кто старое помянет,  тому глаз вон,  -  сказала она, - тем более что,
говоря по  совести,  и  я  согрешила тогда если не  кокетством,  так  чем-то
другим.  Одно слово:  будемте приятелями по-прежнему.  То был сон, не правда
ли? А кто же сны помнит?
     - Кто их помнит? Да притом любовь... ведь это чувство напускное.
     - В самом деле? Мне очень приятно это слышать.
     Так выражалась Анна Сергеевна, и так выражался Базаров; они оба думали,
что говорили правду.  Была ли правда,  полная правда,  в их словах? Они сами
этого не знали,  а  автор и подавно.  Но беседа у них завязалась такая,  как
будто они совершенно поверили друг другу.
     Анна  Сергеевна спросила,  между  прочим,  Базарова,  что  он  делал  у
Кирсановых?  Он чуть было не рассказал ей о своей дуэли с Павлом Петровичем,
но  удержался при мысли,  как бы  она не подумала,  что он интересничает,  и
отвечал ей, что он все это время работал.
     - А  я,  -  промолвила Анна Сергеевна,  -  сперва хандрила,  Бог  знает
отчего,  даже за  границу собиралась,  вообразите!..  Потом это прошло;  ваш
приятель,  Аркадий Николаич,  приехал, и я опять попала в свою колею, в свою
настоящую роль.
     - В какую это роль, позвольте узнать?
     - Роль тетки,  наставницы,  матери, как хотите назовите. Кстати, знаете
ли,  что  я  прежде хорошенько не  понимала вашей  тесной дружбы с  Аркадием
Николаичем;  я  находила его довольно незначительным.  Но теперь я его лучше
узнала и убедилась,  что он умен... А главное, он молод, молод... не то, что
мы с вами, Евгений Васильич.
     - Он все так же робеет в вашем присутствии? - спросил Базаров.
     - А  разве...   -  начала  было  Анна  Сергеевна  и,  подумав  немного,
прибавила:  -  Теперь он доверчивее стал, говорит со мною. Прежде он избегал
меня. Впрочем, и я не искала его общества. Они большие приятели с Катей.
     Базарову стало досадно. "Не может женщина не хитрить!" - подумал он.
     - Вы говорите, он избегал вас, - произнес он с холодною усмешкой, - но,
вероятно, для вас не осталось тайной, что он был в вас влюблен?
     - Как? и он? - сорвалось у Анны Сергеевны.
     - И он,  - повторил Базаров с смиренным поклоном. - Неужели вы этого не
знали и я вам сказал новость?
     Анна Сергеевна опустила глаза.
     - Вы ошибаетесь, Евгений Васильич.
     - Не думаю. Но, может быть, мне не следовало упоминать об этом. - "А ты
вперед не хитри", - прибавил он про себя.
     - Отчего не  упоминать?  Но я  полагаю,  что вы и  тут придаете слишком
большое  значение мгновенному впечатлению.  Я  начинаю подозревать,  что  вы
склонны к преувеличению.
     - Не будемте лучше говорить об этом, Анна Сергеевна.
     - Отчего  же?  -  возразила она,  а  сама  перевела разговор на  другую
дорогу. Ей все-таки было неловко с Базаровым, хотя она и ему сказала, и сама
себя уверила,  что все позабыто.  Меняясь с ним самыми простыми речами, даже
шутя с ним, она чувствовала легкое стеснение страха. Так люди на пароходе, в
море,  разговаривают и смеются беззаботно,  ни дать ни взять, как на твердой
земле;  но случись малейшая остановка,  появись малейший признак чего-нибудь
необычайного,  и  тотчас  же  на  всех  лицах  выступит  выражение особенной
тревоги, свидетельствующее о постоянном сознании постоянной опасности.
     Беседа  Анны  Сергеевны с  Базаровым продолжалась недолго.  Она  начала
задумываться,  отвечать рассеянно и предложила ему, наконец, перейти в залу,
где они нашли княжну и Катю. "А где же Аркадий Николаич?" - спросила хозяйка
и, узнав, что он не показывался уже более часа, послала за ним. Его не скоро
нашли:  он забрался в самую глушь сада и, опершись подбородком на скрещенные
руки,  сидел,  погруженный в думы. Они были глубоки и важны, эти думы, но не
печальны.  Он знал, что Анна Сергеевна сидит наедине с Базаровым, и ревности
он не чувствовал, как бывало; напротив, лицо его тихо светлело; казалось, он
и дивился чему-то, и радовался, и решался на что-то.


XXVI


     Покойный Одинцов не  любил  нововведений,  но  допускал "некоторую игру
облагороженного вкуса" и  вследствие этого воздвигнул у  себя в саду,  между
теплицей и прудом, строение вроде греческого портика из русского кирпича. На
задней,  глухой стене этого портика, или галереи, были вделаны шесть ниш для
статуй,  которые  Одинцов  собирался  выписать  из-за  границы.  Эти  статуи
долженствовали   изображать   собою:   Уединение,   Молчание,   Размышление,
Меланхолию,  Стыдливость и Чувствительность. Одну из них, богиню Молчания, с
пальцем на губах,  привезли было и  поставили;  но ей в тот же день дворовые
мальчишки отбили  нос,  и  хотя  соседний штукатур брался  приделать ей  нос
"вдвое лучше прежнего",  однако Одинцов велел ее принять,  и она очутилась в
углу молотильного сарая,  где  стояла долгие годы,  возбуждая суеверный ужас
баб.  Передняя  сторона  портика  давно  заросла  густым  кустарником:  одни
капители колонн  виднелись над  сплошною зеленью.  В  самом  портике даже  в
полдень было прохладно.  Анна Сергеевна не  любила посещать это место с  тех
пор,  как  увидала там  ужа;  но  Катя  часто приходила садиться на  большую
каменную скамью,  устроенную под одною из ниш. Окруженная свежестью и тенью,
она читала,  работала или предавалась тому ощущению полной тишины,  которое,
вероятно,  знакомо каждому и  прелесть которого состоит в едва сознательном,
немотствующем подкарауливанье широкой жизненной волны,  непрерывно катящейся
и кругом нас и в нас самих.
     На другой день по приезде Базарова Катя сидела на своей любимой скамье,
и рядом с нею сидел опять Аркадий. Он упросил ее пойти с ним в "портик".
     До завтрака оставалось около часа;  росистое утро уже сменялось горячим
днем.   Лицо   Аркадия  сохраняло  вчерашнее  выражение,   Катя   имела  вид
озабоченный.  Сестра ее,  тотчас после чаю,  позвала ее к  себе в кабинет и,
предварительно приласкав ее, что всегда немного пугало Катю, посоветовала ей
быть осторожней в своем поведении с Аркадием, а особенно избегать уединенных
бесед с  ним,  будто бы замеченных и  теткой и всем домом.  Кроме того,  уже
накануне вечером Анна Сергеевна была не в  духе;  да и сама Катя чувствовала
смущение,  точно сознавала вину за собою.  Уступая просьбе Аркадия, она себе
сказала, что это в последний раз.
     - Катерина  Сергеевна,   -   заговорил  он   с   какою-то   застенчивою
развязностью, - с тех пор как я имею счастье жить в одном доме с вами, я обо
многом с  вами беседовал,  а  между тем  есть один очень важный для  меня...
вопрос,  до  которого я  еще не касался.  Вы заметили вчера,  что меня здесь
переделали,  -  прибавил он и  ловя и  избегая вопросительно устремленный на
него взор Кати.  -  Действительно,  я  во многом изменился,  и это вы знаете
лучше всякого другого, - вы, которой я, в сущности, и обязан этою переменой.
     - Я?.. Мне?.. - проговорила Катя.
     - Я  теперь уже  не  тот заносчивый мальчик,  каким я  сюда приехал,  -
продолжал Аркадий,  -  недаром  же  мне  и  минул  двадцать  третий  год;  я
по-прежнему желаю быть полезным,  желаю посвятить все мои силы истине;  но я
уже не там ищу свои идеалы,  где искал их прежде;  они представляются мне...
гораздо ближе.  До сих пор я не понимал себя, я задавал себе задачи, которые
мне не по силам...  Глаза мои недавно раскрылись благодаря одному чувству...
Я выражаюсь не совсем ясно, но я надеюсь, что вы меня поймете...
     Катя ничего не отвечала, но перестала глядеть на Аркадия.
     - Я полагаю,  -  заговорил он снова уже более взволнованным голосом,  а
зяблик  над  ним  в  листве  березы беззаботно распевал свою  песенку,  -  я
полагаю, что обязанность всякого честного человека быть вполне откровенным с
теми...  с теми людьми,  которые...  словом, с близкими ему людьми, а потому
я... я намерен...
     Но тут красноречие изменило Аркадию; он сбился, замялся и принужден был
немного помолчать;  Катя все не поднимала глаз. Казалось, она и не понимала,
к чему он это все ведет, и ждала чего-то.
     - Я  предвижу,  что  удивлю вас,  -  начал Аркадий,  снова собравшись с
силами, - тем более что это чувство относится некоторым образом... некоторым
образом, заметьте, - до вас. Вы меня, помнится, вчера упрекнули в недостатке
серьезности,  -  продолжал Аркадий с видом человека, который вошел в болото,
чувствует, что с каждым шагом погружается больше и больше, и все-таки спешит
вперед,  в надежде поскорее перебраться,  - этот упрек часто направляется...
падает... на молодых людей, даже когда они перестают его заслуживать; и если
бы во мне было больше самоуверенности...  ("Да помоги же мне,  помоги!" -  с
отчаянием думал Аркадий, но Катя по-прежнему не поворачивала головы.) Если б
я мог надеяться...
     - Если б я могла быть уверена в том,  что вы говорите, - раздался в это
мгновение ясный голос Анны Сергеевны.
     Аркадий тотчас умолк, а Катя побледнела. Мимо самых кустов, заслонявших
портик,  пролегала  дорожка.  Анна  Сергеевна шла  по  ней  в  сопровождении
Базарова.  Катя с  Аркадием не  могли их  видеть,  но  слышали каждое слово,
шелест платья,  самое дыхание.  Они сделали несколько шагов и,  как нарочно,
остановились прямо перед портиком.
     - Вот видите ли,  - продолжала Анна Сергеевна, - мы с вами ошиблись; мы
оба уже не первой молодости, особенно я; мы пожили, устали; мы оба, - к чему
церемониться? - умны: сначала мы заинтересовали друг друга, любопытство было
возбуждено... а потом...
     - А потом я выдохся, - подхватил Базаров.
     - Вы знаете,  что не это было причиною нашей размолвки. Но как бы то ни
было, мы не нуждались друг в друге, вот главное; в нас слишком много было...
как  бы  это  сказать...  однородного.  Мы  это не  сразу поняли.  Напротив,
Аркадий...
     - Вы в нем нуждаетесь? - спросил Базаров.
     - Полноте, Евгений Васильевич. Вы говорите, что он неравнодушен ко мне,
и мне самой всегда казалось,  что я ему нравлюсь. Я знаю, что я гожусь ему в
тетки,  но я не хочу скрывать от вас,  что я стала чаще думать о нем. В этом
молодом и свежем чувстве есть какая-то прелесть...
     - Словно обаяние употребительнее в подобных случаях, - перебил Базаров;
кипение желчи слышалось в его спокойном,  но глухом голосе. - Аркадий что-то
секретинчал вчера со мною и  не говорил ни о вас,  ни о вашей сестре...  Это
симптом важный.
     - Он с Катей совсем как брат,  - промолвила Анна Сергеевна, - и это мне
в  нем нравится,  хотя,  может быть,  мне бы и  не следовало позволять такую
близость между ними.
     - Это в вас говорит... сестра? - произнес протяжно Базаров.
     - Разумеется... Но что же мы стоим? Пойдемте. Какой странный разговор у
нас,  не правда ли?  И могла ли я ожидать,  что буду говорить так с вами? Вы
знаете,  что я  вас боюсь...  и в то же время я вам доверяю,  потому что,  в
сущности, вы очень добры.
     - Во-первых,  я  вовсе не добр;  а во-вторых,  я потерял для вас всякое
значение,  и вы мне говорите,  что я добр... Это все равно, что класть венок
из цветов на голову мертвеца.
     - Евгений Васильевич, мы не властны... - начала было Анна Сергеевна; но
ветер налетел, зашумел листами и унес ее слова.
     - Ведь вы свободны, - произнес немного погодя Базаров.
     Больше ничего нельзя было разобрать; шаги удалились... все затихло.
     Аркадий обратился к  Кате.  Она сидела в  том же положении,  только еще
ниже опустила голову.
     - Катерина Сергеевна,  - проговорил он дрожащим голосом и стиснув руки,
- я люблю вас навек и безвозвратно,  и никого не люблю,  кроме вас.  Я хотел
вам это сказать,  узнать ваше мнение и просить вашей руки, потому что я и не
богат и  чувствую,  что готов на  все жертвы...  Вы не отвечаете?  Вы мне не
верите?  Вы думаете,  что я говорю легкомысленно? Но вспомните эти последние
дни!  Неужели вы давно не убедились,  что все другое -  поймите меня, - все,
все  другое давно исчезло без следа?  Посмотрите на  меня,  скажите мне одно
слово... Я люблю... я люблю вас... поверьте же мне!
     Катя взглянула на  Аркадия важным и  светлым взглядом и,  после долгого
раздумья, едва улыбнувшись, промолвила:
     - Да.
     Аркадий вскочил со скамьи.
     - Да!  Вы сказали: да, Катерина Сергеевна! Что значит это слово? То ли,
что я вас люблю, что вы мне верите... Или... или... я не смею докончить...
     - Да,  -  повторила Катя,  и  в  этот раз он  ее  понял.  Он схватил ее
большие,  прекрасные руки  и,  задыхаясь от  восторга,  прижал их  к  своему
сердцу.  Он едва стоял на ногах и  только твердил:  "Катя,  Катя...",  а она
как-то невинно заплакала,  сама тихо смеясь своим слезам. Кто не видал таких
слез в  глазах любимого существа,  тот  еще не  испытал,  до  какой степени,
замирая весь  от  благодарности и  от  стыда,  может быть счастлив на  земле
человек.
     На следующий день,  рано поутру, Анна Сергеевна велела позвать Базарова
к  себе  в  кабинет и  с  принужденным смехом  подала  ему  сложенный листок
почтовой бумаги. Это было письмо от Аркадия: он в нем просил руки ее сестры.
     Базаров быстро  пробежал письмо и  сделал усилие над  собою,  чтобы  не
выказать злорадного чувства, которое мгновенно


1 |  2 |  3 |  4 |  5 |  6 |  7 |  8 |  9 |  10 |  11 |  12 |  13 |  14 |  15 |  16 |  17 |  18 |  19 |  20 |  21 |  22 |  23 |  24 |  25 |  26 |  27 |  28 |  29 |