За жизнь писатель пережил многое – широкое признание и несправедливую критику, несчастную любовь и жизнь на чужбине. Был знаком со многими известными людьми современности. Часто думал о будущем своей Родины. И всегда – любил и восхищался русской природой. Всё это несомненно находило своё отражение в его творчестве.

 » Главная страница   » Фотогалерея   » Видеоматериалы   » Стихи о России
  :::: Романы ::::

» Дворянское гнездо
» Отцы и дети
» Дым
» Рудин
» Новь

  :::: Рассказы и повести ::::

» Первая любовь
» Записки охотника
» Муму
» Несчастная
» Вешние воды
» Ася
» Дневник лишнего человека
» Степной король Лир

  :::: Пьесы ::::

» Месяц в деревне
» Холостяк

  :::: Стихи ::::

» Все стихи Ивана Тургенева



Памятник И. С.Тургеневу на Манежной площади в Москве


Усадьба Тургенева в Спасское-Лутовиново


И.С.Тургенев



Отцы и дети


Новые веяния будоражат умы и сердца людей того времени. И как отклик на всеобщее ожидание изменений в жизни, «рождается» герой нового времени и у Тургенева, в его романе «Отцы и дети» - Евгений Васильевич Базаров, фигура спорная и эксцентричная. Но между тем, личность интересная и не лишённая многих человеческих чувств.

Возможно, современному человеку достаточно трудно понять, чем же Базаров был так привлекателен для его современников. Но если заглянуть чуть-чуть в историю, то можно понять, что главный герой «Отцов и детей» был совершенно необычен и в то же время очень ожидаем в обществе того времени.

Очень жаль, что Тургенев практически испугался своего новаторства и не дал герою более долгую жизнь.

конец полотенца.
     Базаров раз даже вырвал зуб у заезжего разносчика с красным товаром, и,
хотя  этот  зуб  принадлежал к  числу обыкновенных,  однако Василий Иванович
сохранил  его  как  редкость и,  показывая его  отцу  Алексею,  беспрестанно
повторял:
     - Вы посмотрите,  что за корни!  Этакая сила у Евгения! Краснорядец так
на воздух и поднялся... Мне кажется, дуб и тот бы вылетел вон!..
     - Похвально!  - промолвил, наконец, отец Алексей, не зная, что отвечать
и как отделаться от пришедшего в экстаз старика.
     Однажды  мужичок  соседней деревни  привез  к  Василию Ивановичу своего
брата,  больного тифом.  Лежа  ничком на  связке соломы,  несчастный умирал;
темные пятна покрывали его тело, он давно потерял сознание. Василий Иванович
изъявил сожаление в  том,  что никто раньше не  вздумал обратиться к  помощи
медицины,  и  объявил,  что спасения нет.  Действительно,  мужичок не  довез
своего брата до дома: он так и умер в телеге.
     Дня три спустя Базаров вошел к отцу в комнату и спросил,  нет ли у него
адского камня?
     - Есть; на что тебе?
     - Нужно... ранку прижечь.
     - Кому?
     - Себе.
     - Как, себе! Зачем же это? Какая это ранка? Где она?
     - Вот тут,  на  пальце.  Я  сегодня ездил в  деревню,  знаешь -  откуда
тифозного мужика привозили.  Они  почему-то  вскрывать его собирались,  а  я
давно в этом не упражнялся.
     - Ну?
     - Ну, вот я и попросил уездного врача; ну, и порезался.
     Василий Иванович вдруг побледнел весь и, ни слова не говоря, бросился в
кабинет,  откуда тотчас же вернулся с кусочком адского камня в руке. Базаров
хотел было взять его и уйти.
     - Ради самого Бога,  -  промолвил Василий Иванович,  -  позволь мне это
сделать самому.
     Базаров усмехнулся.
     - Экой ты охотник до практики!
     - Не  шути,  пожалуйста.  Покажи свой палец.  Ранка-то  не  велика.  Не
больно?
     - Напирай сильнее, не бойся.
     Василий Иванович остановился.
     - Как ты полагаешь, Евгений, не лучше ли нам прижечь железом?
     - Это бы раньше надо сделать;  а теперь, по-настоящему, и адский камень
не нужен. Если я заразился, так уж теперь поздно.
     - Как... поздно... - едва мог произнести Василий Иванович.
     - Еще бы! с тех пор четыре часа прошло с лишком.
     Василий Иванович еще немного прижег ранку.
     - Да разве у уездного лекаря не было адского камня?
     - Не было.
     - Как же это, Боже мой! Врач - и не имеет такой необходимой вещи?
     - Ты бы посмотрел на его ланцеты, - промолвил Базаров и вышел вон.
     До  самого вечера и  в  течение всего  следующего дня  Василий Иванович
придирался ко всем возможным предлогам, чтобы входить в комнату сына, и хотя
он  не  только не  упоминал об его ране,  но даже старался говорить о  самых
посторонних предметах, однако он так настойчиво заглядывал ему в глаза и так
тревожно наблюдал за ним,  что Базаров потерял терпение и погрозился уехать.
Василий Иванович дал  ему  слово не  беспокоиться,  тем  более что  и  Арина
Власьевна, от которой он, разумеется, все скрыл, начинала приставать к нему,
зачем он  не спит и  что с  ним такое подеялось?  Целых два дня он крепился,
хотя  вид  сына,  на  которого он  все  посматривал украдкой,  ему  очень не
нравился...  но  на  третий  день  за  обедом  не  выдержал.  Базаров  сидел
потупившись и не касался ни до одного блюда.
     - Отчего ты не ешь,  Евгений?  -  спросил он,  придав своему лицу самое
беззаботное выражение. - Кушанье, кажется, хорошо сготовлено.
     - Не хочется, так и не ем.
     - У  тебя аппетиту нету?  А  голова?  -  прибавил он робким голосом,  -
болит?
     - Болит. Отчего ей не болеть?
     Арина Власьевна выпрямилась и насторожилась.
     - Не рассердись,  пожалуйста,  Евгений, - продолжал Василий Иванович, -
но не позволишь ли ты мне пульс у тебя пощупать?
     Базаров приподнялся.
     - Я и не щупая скажу тебе, что у меня жар.
     - И озноб был?
     - Был  и  озноб.  Пойду  прилягу,  а  вы  мне  пришлите  липового  чаю.
Простудился, должно быть.
     - То-то  я  слышала,  ты  сегодня  ночью  кашлял,  -  промолвила  Арина
Власьевна.
     - Простудился, - повторил Базаров и удалился.
     Арина  Власьевна  занялась  приготовлением чаю  из  липового  цвету,  а
Василий Иванович вошел в соседнюю комнату и молча схватил себя за волосы.
     Базаров уже  не  вставал в  тот  день  и  всю  ночь  провел в  тяжелой,
полузабывчивой дремоте.  Часу  в  первом утра он,  с  усилием раскрыв глаза,
увидел над собою при свете лампадки бледное лицо отца и велел ему уйти;  тот
повиновался,  но тотчас же вернулся на цыпочках и,  до половины заслонившись
дверцами шкафа,  неотвратимо глядел на своего сына.  Арина Власьевна тоже не
ложилась и, чуть отворив дверь кабинета, то и дело подходила послушать, "как
дышит Енюша",  и посмотреть на Василия Ивановича.  Она могла видеть одну его
неподвижную, сгорбленную спину, но и это ей доставляло некоторое облегчение.
Утром  Базаров попытался встать;  голова у  него  закружилась,  кровь  пошла
носом; он лег опять. Василий Иванович молча ему прислуживал; Арина Власьевна
вошла к нему и спросила его,  как он себя чувствует. Он отвечал: "Лучше" - и
повернулся к  стене.  Василий Иванович замахал на  жену  обеими руками;  она
закусила губу,  чтобы не заплакать,  и  вышла вон.  Все в  доме вдруг словно
потемнело;  все лица вытянулись,  сделалась странная тишина; со двора унесли
на деревню какого-то горластого петуха, который долго не мог понять, зачем с
ним так поступают.  Базаров продолжал лежать,  уткнувшись в  стену.  Василий
Иванович пытался обращаться к  нему с  разными вопросами,  но  они  утомляли
Базарова, и старик замер в своих креслах, только изредка хрустя пальцами. Он
отправлялся на  несколько мгновений в  сад,  стоял там  как истукан,  словно
пораженный несказанным изумлением (выражение изумления вообще  не  сходило у
него с лица), и возвращался снова к сыну, стараясь избегать расспросов жены.
Она наконец схватила его за руку и судорожно,  почти с угрозой,  промолвила:
"Да что с  ним?"  Тут он спохватился и  принудил себя улыбнуться ей в ответ;
но,  к  собственному ужасу,  вместо улыбки у него откуда-то взялся смех.  За
доктором он послал с утра. Он почел нужным предуведомить об этом сына, чтобы
тот как-нибудь не рассердился.
     Базаров вдруг повернулся на диване, пристально и тупо посмотрел на отца
и попросил напиться.
     Василий Иванович подал ему  воды и  кстати пощупал его  лоб.  Он  так и
пылал.
     - Старина,  -  начал Базаров сиплым и  медленным голосом,  -  дело  мое
дрянное. Я заражен, и через несколько дней ты меня хоронить будешь.
     Василий Иванович пошатнулся, словно кто по ногам его ударил.
     - Евгений!   -  пролепетал  он,  -  что  ты  это!..  Бог  с  тобою!  Ты
простудился...
     - Полно,  -  не спеша перебил его Базаров.  - Врачу непозволительно так
говорить. Все признаки заражения, ты сам знаешь.
     - Где же признаки... заражения, Евгений?.. помилуй!
     - А это что?  -  промолвил Базаров и,  приподняв рукав рубашки, показал
отцу выступившие зловещие красные пятна.
     Василий Иванович дрогнул и похолодел от страха.
     - Положим,  -  сказал  он  наконец,  -  положим...  если...  если  даже
что-нибудь вроде... заражения...
     - Пиэмии, - подсказал сын.
     - Ну да... вроде... эпидемии...
     - Пиэмии,  - сурово и отчетливо повторил Базаров. - Аль уж позабыл свои
тетрадки?
     - Ну да, да, как тебе угодно... А все-таки мы тебя вылечим!
     - Ну, это дудки. Но не в том дело. Я не ожидал, что так скоро умру; это
случайность,  очень,  по правде сказать, неприятная. Вы оба с матерью должны
теперь  воспользоваться тем,  что  в  вас  религия сильна;  вот  вам  случай
поставить ее на пробу.  -  Он отпил еще немного воды.  -  А я хочу попросить
тебя  об  одной вещи...  пока  еще  моя  голова в  моей  власти.  Завтра или
послезавтра мозг мой,  ты знаешь,  в  отставку подаст.  Я и теперь не совсем
уверен, ясно ли я выражаюсь. Пока я лежал, мне все казалось, что вокруг меня
красные собаки бегали, а ты надо мной стойку делал, как над тетеревом. Точно
я пьяный. Ты хорошо меня понимаешь?
     - Помилуй, Евгений, ты говоришь совершенно как следует.
     - Тем лучше;  ты  мне сказал,  ты  послал за  доктором...  Этим ты себя
потешил... потешь и меня: пошли ты нарочного...
     - К Аркадию Николаичу, - подхватил старик.
     - Кто такой Аркадий Николаич? - проговорил Базаров как бы в раздумье. -
Ах да!  птенец этот!  Нет,  ты его не трогай:  он теперь в  галки попал.  Не
удивляйся,  это  еще  не  бред.  А  ты  пошли  нарочного к  Одинцовой,  Анне
Сергеевне,  тут  есть  такая  помещица...  Знаешь?  (Василий Иванович кивнул
головой.)  Евгений,  мол,  Базаров  кланяться велел  и  велел  сказать,  что
умирает. Ты это исполнишь?
     - Исполню...   Только  возможное  ли  это  дело,  чтобы  ты  умер,  ты,
Евгений... Сам посуди! Где ж после этого будет справедливость?
     - Этого я не знаю; а только ты нарочного пошли.
     - Сию минуту пошлю, и сам письмо напишу.
     - Нет,  зачем;  скажи,  что кланяться велел,  больше ничего не нужно. А
теперь я опять к моим собакам.  Странно!  хочу остановить мысль на смерти, и
ничего не выходит. Вижу какое-то пятно... и больше ничего.
     Он  опять  тяжело  повернулся к  стене;  а  Василий  Иванович вышел  из
кабинета и,  добравшись до жениной спальни,  так и  рухнулся на колени перед
образами.
     - Молись, Арина, молись! - простонал он, - наш сын умирает.
     Доктор,  тот самый уездный лекарь, у которого не нашлось адского камня,
приехал и,  осмотрев больного, посоветовал держаться методы выжидающей и тут
же сказал несколько слов о возможности выздоровления.
     - А  вам случалось видеть,  что люди в моем положении не отправляются в
Елисейские?  -  спросил Базаров и,  внезапно схватив за  ножку тяжелый стол,
стоявший возле дивана, потряс его и сдвинул с места.
     - Сила-то,  сила,  -  промолвил он,  -  вся еще тут,  а надо умирать!..
Старик,  тот,  по крайней мере,  успел отвыкнуть от жизни,  а я...  Да, поди
попробуй отрицать смерть.  Она тебя отрицает,  и  баста!  Кто там плачет?  -
прибавил он,  погодя немного.  -  Мать?  Бедная!  Кого-то  она будет кормить
теперь своим  удивительным борщом?  А  ты,  Василий Иваныч,  тоже,  кажется,
нюнишь?  Ну, коли христианство не помогает, будь философом, стоиком, что ли?
Ведь ты хвастался, что ты философ?
     - Какой я философ!  -  завопил Василий Иванович, и слезы так и закапали
по его щекам.
     Базарову становилось хуже с каждым часом;  болезнь приняла быстрый ход,
что  обыкновенно случается при  хирургических отравах.  Он  еще  не  потерял
памяти и  понимал,  что ему говорили;  он еще боролся.  "Не хочу бредить,  -
шептал он,  сжимая кулаки, - что за вздор!" И тут же говорил: "Ну, из восьми
вычесть  десять,  сколько выйдет?"  Василий Иванович ходил  как  помешанный,
предлагал то одно средство,  то другое и  только и делал,  что покрывал сыну
ноги.  "Обернуть в холодные простыни...  рвотное...  горчишники к желудку...
кровопускание",  -  говорил он  с  напряжением.  Доктор,  которого он умолил
остаться,  ему  поддакивал,  поил больного лимонадом,  а  для себя просил то
трубочки,  то  "укрепляющего-согревающего",  то есть водки.  Арина Власьевна
сидела  на  низенькой скамеечке возле  двери  и  только по  временам уходила
молиться;  несколько дней тому назад туалетное зеркальце выскользнуло у  ней
из рук и разбилось,  а это она всегда считала худым предзнаменованием;  сама
Анфисушка ничего не умела сказать ей. Тимофеич отправился к Одинцовой.
     Ночь была не хороша для Базарова...  Жестокий жар его мучил. К утру ему
полегчило.  Он попросил, чтоб Арина Власьевна его причесала, поцеловал у ней
руку и выпил глотка два чаю. Василий Иванович оживился немного.
     - Слава Богу! - твердил он, - наступил кризис... прошел кризис.
     - Эка,  подумаешь!  -  промолвил Базаров,  - слова-то что значит! Нашел
его, сказал: "кризис" - и утешен. Удивительное дело, как человек еще верит в
слова. Скажут ему, например, дурака и не прибьют, он опечалится; назовут его
умницей и денег ему не дадут - он почувствует удовольствие.
     Эта  маленькая  речь  Базарова,  напоминавшая  его  прежние  "выходки",
привела Василия Ивановича в умиление.
     - Браво!  прекрасно сказано, прекрасно! - воскликнул он, показывая вид,
что бьет в ладоши.
     Базаров печально усмехнулся.
     - Так как же, по-твоему, - промолвил он, - кризис прошел или наступил?
     - Тебе лучше,  вот что я вижу,  вот что меня радует,  - отвечал Василий
Иванович.
     - Ну и прекрасно; радоваться всегда не худо. А к той, помнишь? послал?
     - Послал, как же.
     Перемена   к    лучшему   продолжалась   недолго.    Приступы   болезни
возобновились.  Василий Иванович сидел  подле Базарова.  Казалось,  какая-то
особенная мука терзала старика.  Он несколько раз собирался говорить -  и не
мог.
     - Евгений! - произнес он наконец, - сын мой, дорогой мой, милый сын!
     Это  необычайное воззвание  подействовало на  Базарова...  Он  повернул
немного  голову  и,  видимо  стараясь выбиться из-под  бремени давившего его
забытья, произнес:
     - Что, мой отец?
     - Евгений,  -  продолжал Василий Иванович и  опустился на  колени перед
Базаровым,  хотя тот не раскрывал глаз и не мог его видеть.  - Евгений, тебе
теперь лучше;  ты,  Бог даст,  выздоровеешь,  но воспользуйся этим временем,
утешь нас  с  матерью,  исполни долг христианина!  Каково-то  мне  это  тебе
говорить,  это ужасно;  но еще ужаснее... ведь навек, Евгений... ты подумай,
каково-то...
     Голос старика перервался,  а  по  лицу его сына,


1 |  2 |  3 |  4 |  5 |  6 |  7 |  8 |  9 |  10 |  11 |  12 |  13 |  14 |  15 |  16 |  17 |  18 |  19 |  20 |  21 |  22 |  23 |  24 |  25 |  26 |  27 |  28 |  29 |