За жизнь писатель пережил многое – широкое признание и несправедливую критику, несчастную любовь и жизнь на чужбине. Был знаком со многими известными людьми современности. Часто думал о будущем своей Родины. И всегда – любил и восхищался русской природой. Всё это несомненно находило своё отражение в его творчестве.

 » Главная страница   » Фотогалерея   » Видеоматериалы   » Стихи о России
  :::: Романы ::::

» Дворянское гнездо
» Отцы и дети
» Дым
» Рудин
» Новь

  :::: Рассказы и повести ::::

» Первая любовь
» Записки охотника
» Муму
» Несчастная
» Вешние воды
» Ася
» Дневник лишнего человека
» Степной король Лир

  :::: Пьесы ::::

» Месяц в деревне
» Холостяк

  :::: Стихи ::::

» Все стихи Ивана Тургенева



Памятник И. С.Тургеневу на Манежной площади в Москве


Усадьба Тургенева в Спасское-Лутовиново


И.С.Тургенев



Отцы и дети


Новые веяния будоражат умы и сердца людей того времени. И как отклик на всеобщее ожидание изменений в жизни, «рождается» герой нового времени и у Тургенева, в его романе «Отцы и дети» - Евгений Васильевич Базаров, фигура спорная и эксцентричная. Но между тем, личность интересная и не лишённая многих человеческих чувств.

Возможно, современному человеку достаточно трудно понять, чем же Базаров был так привлекателен для его современников. Но если заглянуть чуть-чуть в историю, то можно понять, что главный герой «Отцов и детей» был совершенно необычен и в то же время очень ожидаем в обществе того времени.

Очень жаль, что Тургенев практически испугался своего новаторства и не дал герою более долгую жизнь.

 хотя он  и  продолжал
лежать с закрытыми глазами, проползло что-то странное.
     - Я не отказываюсь, если это может вас утешить, - промолвил он наконец,
- но мне кажется, спешить еще не к чему. Ты сам говоришь, что мне лучше.
     - Лучше,  Евгений,  лучше;  но кто знает, ведь это все в Божьей воле, а
исполнивши долг...
     - Нет, я подожду, - перебил Базаров. - Я согласен с тобою, что наступил
кризис. А если мы с тобой ошиблись, что ж! ведь и беспамятных причащают.
     - Помилуй, Евгений...
     - Я подожду. А теперь я хочу спать. Не мешай мне.
     И он положил голову на прежнее место.
     Старик поднялся,  сел на кресло и,  взявшись за подбородок, стал кусать
себе пальцы...
     Стук  рессорного экипажа,  тот  стук,  который  так  особенно заметен в
деревенской глуши,  внезапно поразил его слух.  Ближе, ближе катились легкие
колеса;  вот уже послышалось фырканье лошадей...  Василий Иванович вскочил и
бросился к  окошку.  На  двор его  домика,  запряженная четверней,  въезжала
двуместная карета.  Не  отдавая себе отчета,  что  бы  это могло значить,  в
порыве какой-то  бессмысленной радости,  он выбежал на крыльцо...  Ливрейный
лакей отворял дверцы кареты;  дама  под  черным вуалем,  в  черной мантилье,
выходила из нее...
     - Я Одинцова,  - промолвила она. - Евгений Васильич жив? Вы его отец? Я
привезла с собой доктора.
     - Благодетельница!  -  воскликнул Василий Иванович и,  схватив ее руку,
судорожно  прижал  ее  к  своим  губам,  между  тем  как  привезенный  Анной
Сергеевной доктор,  маленький  человек  в  очках,  с  немецкою  физиономией,
вылезал,  не торопясь,  из кареты. - Жив еще, жив мой Евгений и теперь будет
спасен! Жена! жена!.. К нам ангел с неба...
     - Что такое,  Господи!  -  пролепетала, выбегая из гостиной старушка и,
ничего не понимая,  тут же в  передней упала к ногам Анны Сергеевны и начала
как безумная целовать ее платье.
     - Что вы!  что вы!  - твердила Анна Сергеевна; но Арина Власьевна ее не
слушала, а Василий Иванович только повторял: "Ангел! ангел!"
     - Wo  ist der Kranke?*  И  где же  есть пациент?  -  проговорил наконец
доктор, не без некоторого негодования.
     ______________
     * Где больной? (нем.).

     Василий Иванович опомнился.
     - Здесь,  здесь,  пожалуйте за мной, вертестер герр коллега* - прибавил
он по старой памяти.
     ______________
     * уважаемый коллега (от нем. wertester Herr Collega).

     - Э! - произнес немец и кисло осклабился.
     Василий Иванович привел его в кабинет.
     - Доктор от Анны Сергеевны Одинцовой,  - сказал он, наклоняясь к самому
уху своего сына, - и она сама здесь.
     Базаров вдруг раскрыл глаза.
     - Что ты сказал?
     - Я  говорю,  что Анна Сергеевна Одинцова здесь и  привезла к тебе сего
господина доктора.
     Базаров повел вокруг себя глазами.
     - Она здесь... я хочу ее видеть.
     - Ты ее увидишь,  Евгений;  но сперва надобно побеседовать с господином
доктором.  Я  им  расскажу всю историю болезни,  так как Сидор Сидорыч уехал
(так звали уездного врача), и мы сделаем маленькую консультацию.
     Базаров взглянул на немца.
     - Ну,  беседуйте скорее,  только не  по-латыни;  я  ведь  понимаю,  что
значит: jam moritur.*
     ______________
     * уже умирает (лат.).

     - Der  Herr  scheint des  Deutschen machtig zu  sein*,  -  начал  новый
питомец Эскулапа, обращаясь к Василию Ивановичу.
     ______________
     * Сударь, по-видимому, владеет немецким языком (нем.).

     - Их... габе...* - Говорите уж лучше по-русски, - промолвил старик.
     ______________
     * Я... имею... (от нем. ich habe).

     - А, а! так этто фот как этто... Пошалуй...
     И консультация началась.
     Полчаса спустя Анна Сергеевна в сопровождении Василия Ивановича вошла в
кабинет.  Доктор  успел  шепнуть ей,  что  нечего и  думать о  выздоровлении
больного.
     Она взглянула на Базарова...  и остановилась у двери,  до того поразило
ее это воспаленное и  в  то же время мертвенное лицо с  устремленными на нее
мутными  глазами.  Она  просто  испугалась каким-то  холодным и  томительным
испугом;  мысль,  что она не то бы почувствовала, если бы точно его любила -
мгновенно сверкнула у ней в голове.
     - Спасибо,  -  усиленно заговорил он,  -  я этого не ожидал. Это доброе
дело. Вот мы еще раз и увиделись, как вы обещали.
     - Анна Сергеевна так была добра... - начал Василий Иванович.
     - Отец, оставь нас. Анна Сергеевна, вы позволяете? Кажется, теперь...
     Он указал головою на свое распростертое бессильное тело.
     Василий Иванович вышел.
     - Ну,  спасибо, - повторил Базаров. - Это по-царски. Говорят, цари тоже
посещают умирающих.
     - Евгений Васильич, я надеюсь...
     - Эх,  Анна Сергеевна, станемте говорить правду. Со мной кончено. Попал
под  колесо.  И  выходит,  что  нечего было думать о  будущем.  Старая штука
смерть, а каждому внове. До сих пор не трушу... а там придет беспамятство, и
фюить!  (Он слабо махнул рукой.) Ну,  что ж мне вам сказать...  я любил вас!
Это и прежде не имело никакого смысла,  а теперь подавно.  Любовь - форма, а
моя  собственная форма  уже  разлагается.  Скажу я  лучше,  что  -  какая вы
славная! И теперь вот вы стоите, такая красивая...
     Анна Сергеевна невольно содрогнулась.
     - Ничего, не тревожьтесь... сядьте там... Не подходите ко мне: ведь моя
болезнь заразительная.
     Анна Сергеевна быстро перешла комнату и села на кресло возле дивана, на
котором лежал Базаров.
     - Великодушная! - шепнул он. - Ох, как близко, и какая молодая, свежая,
чистая...  в этой гадкой комнате!..  Ну,  прощайте!  Живите долго, это лучше
всего, и пользуйтесь, пока время. Вы посмотрите, что за безобразное зрелище:
червяк полураздавленный,  а еще топорщится.  И ведь тоже думал:  обломаю дел
много,  не умру,  куда!  задача есть,  ведь я  гигант!  А  теперь вся задача
гиганта -  как бы  умереть прилично,  хотя никому до  этого дела нет...  Все
равно: вилять хвостом не стану.
     Базаров умолк и стал ощупывать рукой свой стакан. Анна Сергеевна подала
ему напиться, не снимая перчаток и боязливо дыша.
     - Меня вы забудете, - начал он опять, - мертвый живому не товарищ. Отец
вам  будет говорить,  что  вот,  мол,  какого человека Россия теряет...  Это
чепуха;  но не разуверяйте старика.  Чем бы дитя ни тешилось... вы знаете. И
мать приласкайте.  Ведь таких людей,  как они,  в вашем большом свете днем с
огнем не сыскать...  Я нужен России... Нет, видно, не нужен. Да и кто нужен?
Сапожник нужен, портной нужен, мясник... мясо продает... мясник... постойте,
я путаюсь... Тут есть лес...
     Базаров положил руку на лоб.
     Анна Сергеевна наклонилась к нему.
     - Евгений Васильич, я здесь...
     Он разом принял руку и приподнялся.
     - Прощайте,  -  проговорил он с  внезапной силой,  и глаза его блеснули
последним блеском.  -  Прощайте...  Послушайте...  ведь я  вас не  поцеловал
тогда... Дуньте на умирающую лампаду, и пусть она погаснет...
     Анна Сергеевна приложилась губами к его лбу.
     - И  довольно!  -  промолвил он  и  опустился на подушку.  -  Теперь...
темнота...
     Анна Сергеевна тихо вышла.
     - Что? - спросил ее шепотом Василий Иванович.
     - Он заснул, - отвечала она чуть слышно.
     Базарову  уже  не  суждено  было  просыпаться.   К  вечеру  он  впал  в
совершенное беспамятство,  а  на следующий день умер.  Отец Алексей совершил
над  ним обряды религии.  Когда его соборовали,  когда святое миро коснулось
его  груди,  один глаз его  раскрылся,  и,  казалось,  при виде священника в
облачении,   дымящегося  кадила,   свеч  перед  образом  что-то  похожее  на
содрагание  ужаса  мгновенно  отразилось  на  помертвелом  лице.  Когда  же,
наконец,  он испустил последний вздох и  в доме поднялось всеобщее стенание,
Василием  Ивановичем  обуяло  внезапное  исступление.   "Я  говорил,  что  я
возропщу,  -  хрипло кричал он,  с пылающим,  перекошенным лицом, потрясая в
воздухе кулаком,  как бы грозя кому-то,  -  и возропщу,  возропщу!" Но Арина
Власьевна, вся в слезах, повисла у него на шее, и оба вместе пали ниц. "Так,
- рассказывала потом  в  людской  Анфисушка,  -  рядышком  и  понурили  свои
головки, словно овечки в полдень..."
     Но  полуденный  зной  проходит,  и  настает  вечер  и  ночь,  а  там  и
возвращение в тихое убежище, где сладко спится измученным и усталым...


XXVIII


     Прошло шесть месяцев.  Стояла белая зима с жестокою тишиной безоблачных
морозов,   плотным,   скрипучим   снегом,   розовым   инеем   на   деревьях,
бледно-изумрудным небом, шапками дыма над трубами, клубами пара из мгновенно
раскрытых дверей,  свежими,  словно  укушенными лицами людей  и  хлопотливым
бегом продрогших лошадок.  Январский день уже приближался к концу;  вечерний
холод еще сильнее стискивал недвижимый воздух, и быстро гасла кровавая заря.
В окнах марьинского дома зажигались огни;  Прокофьич, в черном фраке и белых
перчатках,  с  особенною торжественностию накрывал стол  на  семь  приборов.
Неделю  тому  назад,  в  небольшой  приходской  церкви,  тихо  и  почти  без
свидетелей состоялись две  свадьбы:  Аркадия с  Катей и  Николая Петровича с
Фенечкой;  а  в самый тот день Николай Петрович давал прощальный обед своему
брату,  который отправлялся по делам в Москву. Анна Сергеевна уехала туда же
тотчас после свадьбы, щедро наделив молодых.
     Ровно в три часа все собрались к столу.  Митю поместили тут же;  у него
уже появилась нянюшка в глазетовом кокошнике.  Павел Петрович восседал между
Катей  и  Фенечкой;  "мужья"  пристроились возле  своих  жен.  Знакомцы наши
изменились в  последнее время:  все как будто похорошели и  возмужали;  один
Павел  Петрович похудел,  что,  впрочем,  придавало еще  больше  изящества и
грансеньйорства его выразительным чертам...  Да  и  Фенечка стала другая.  В
свежем шелковом платье,  с широкою бархатною наколкой на волосах,  с золотою
цепочкой на  шее,  она  сидела почтительно-неподвижно,  почтительно к  самой
себе,  ко всему, что ее окружало, и так улыбалась, как будто хотела сказать:
"Вы меня извините,  я не виновата".  И не она одна -  другие все улыбались и
тоже как будто извинялись; всем было немножко неловко, немножко грустно и, в
сущности,    очень   хорошо.   Каждый   прислуживал   другому   с   забавною
предупредительностию,  точно все согласились разыграть какую-то простодушную
комедию. Катя была спокойнее всех: она доверчиво посматривала вокруг себя, и
можно было заметить,  что Николай Петрович успел уже полюбить ее без памяти.
Перед  концом обеда  он  встал  и,  взяв  бокал в  руки,  обратился к  Павлу
Петровичу.
     - Ты  нас покидаешь...  ты нас покидаешь,  милый брат,  -  начал он,  -
конечно, ненадолго; но все же я не могу не выразить тебе, что я... что мы...
сколь я...  сколь мы... Вот в том-то и беда, что мы не умеем говорить спичи!
Аркадий, скажи ты.
     - Нет, папаша, я не приготовлялся.
     - А я хорошо приготовился!  Просто, брат, позволь тебя обнять, пожелать
тебе всего хорошего, и вернись к нам поскорее!
     Павел Петрович облобызался со всеми,  не исключая,  разумеется, Мити; у
Фенечки он, сверх того, поцеловал руку, которую та еще не умела подавать как
следует,  и,  выпивая вторично налитый бокал,  промолвил с глубоким вздохом:
"Будьте счастливы,  друзья мои!  Farewell!"*  Этот английский хвостик прошел
незамеченным, но все были тронуты.
     ______________
     * Прощайте! (англ.).

     - В  память Базарова,  -  шепнула Катя на ухо своему мужу и чокнулась с
ним.  Аркадий в ответ пожал ей крепко руку,  но не решился громко предложить
этот тост.
     Казалось бы,  конец?  Но,  быть может, кто-нибудь из читателей пожелает
узнать,  что делает теперь, именно теперь, каждое из выведенных нами лиц. Мы
готовы удовлетворить его.
     Анна Сергеевна недавно вышла замуж,  не по любви,  но по убеждению,  за
одного из  будущих русских деятелей,  человека очень  умного,  законника,  с
крепким практическим смыслом,  твердою волей и замечательным даром слова,  -
человека еще молодого, доброго и холодного как лед. Они живут в большом ладу
друг с другом и доживутся,  пожалуй, до счастья... пожалуй, до любви. Княжна
Х...  я  умерла забытая в  самый  день  смерти.  Кирсановы,  отец  с  сыном,
поселились в Марьине. Дела их начинают поправляться. Аркадий сделался рьяным
хозяином,  и  "ферма"  уже  приносит  довольно  значительный доход.  Николай
Петрович попал в мировые посредники и трудится изо всех сил; он беспрестанно
разъезжает по  своему участку;  произносит длинные речи  (он  придерживается
того  мнения,  что  мужичков надо "вразумлять",  то  есть частым повторением
одних и  тех же слов доводить их до истомы) и  все-таки,  говоря правду,  не
удовлетворяет вполне ни  дворян образованных,  говорящих то  с  шиком,  то с
меланхолией о  манципации (произнося ан  в  нос),  ни необразованных дворян,
бесцеремонно бранящих "евту мунципацию".  И  для тех и для других он слишком
мягок.  У Катерины Сергеевны родился сын Коля,  а Митя уже бегает молодцом и
болтает речисто.  Фенечка,  Федосья Николаевна, после мужа и Мити никого так
не обожает,  как свою невестку, и когда та садится за фортепьяно, рада целый
день не  отходить от  нее.  Упомянем кстати о  Петре.  Он совсем окоченел от
глупости и  важности,  произносит все е как ю:  тюпюрь,  обюспючюн,  но тоже
женился и  взял  порядочное приданое за  своею невестой,  дочерью городского
огородника,  которая отказала двум хорошим женихам только потому,  что у них
часов не  было:  а  у  Петра не  только были  часы  -  у  него  были лаковые
полусапожки.
     В  Дрездене,  на Брюлевской террасе,  между двумя и четырьмя часами,


1 |  2 |  3 |  4 |  5 |  6 |  7 |  8 |  9 |  10 |  11 |  12 |  13 |  14 |  15 |  16 |  17 |  18 |  19 |  20 |  21 |  22 |  23 |  24 |  25 |  26 |  27 |  28 |  29 |