За жизнь писатель пережил многое – широкое признание и несправедливую критику, несчастную любовь и жизнь на чужбине. Был знаком со многими известными людьми современности. Часто думал о будущем своей Родины. И всегда – любил и восхищался русской природой. Всё это несомненно находило своё отражение в его творчестве.

 » Главная страница   » Фотогалерея   » Видеоматериалы   » Стихи о России
  :::: Романы ::::

» Дворянское гнездо
» Отцы и дети
» Дым
» Рудин
» Новь

  :::: Рассказы и повести ::::

» Первая любовь
» Записки охотника
» Муму
» Несчастная
» Вешние воды
» Ася
» Дневник лишнего человека
» Степной король Лир

  :::: Пьесы ::::

» Месяц в деревне
» Холостяк

  :::: Стихи ::::

» Все стихи Ивана Тургенева



Памятник И. С.Тургеневу на Манежной площади в Москве


Усадьба Тургенева в Спасское-Лутовиново


И.С.Тургенев



Отцы и дети


Новые веяния будоражат умы и сердца людей того времени. И как отклик на всеобщее ожидание изменений в жизни, «рождается» герой нового времени и у Тургенева, в его романе «Отцы и дети» - Евгений Васильевич Базаров, фигура спорная и эксцентричная. Но между тем, личность интересная и не лишённая многих человеческих чувств.

Возможно, современному человеку достаточно трудно понять, чем же Базаров был так привлекателен для его современников. Но если заглянуть чуть-чуть в историю, то можно понять, что главный герой «Отцов и детей» был совершенно необычен и в то же время очень ожидаем в обществе того времени.

Очень жаль, что Тургенев практически испугался своего новаторства и не дал герою более долгую жизнь.

 за  стол и  начал поспешно пить чай.  Оба брата
молча глядели на  него,  а  Аркадий украдкой посматривал то  на отца,  то на
дядю.
     - Вы далеко отсюда ходили? - спросил наконец Николай Петрович.
     - Тут  у  вас болотце есть,  возле осиновой рощи.  Я  взогнал штук пять
бекасов; ты можешь убить их, Аркадий.
     - А вы не охотник?
     - Нет.
     - Вы собственно физикой занимаетесь?  -  спросил, в свою очередь, Павел
Петрович.
     - Физикой, да; вообще естественными науками.
     - Говорят, германцы в последнее время сильно успели по этой части.
     - Да, немцы в этом наши учители, - небрежно отвечал Базаров.
     Слово  германцы,  вместо немцы,  Павел Петрович употребил ради  иронии,
которой, однако, никто не заметил.
     - Вы  столь  высокого  мнения  о  немцах?  -  проговорил  с  изысканною
учтивостью Павел Петрович.  Он  начинал чувствовать тайное раздражение.  Его
аристократическую натуру  возмущала  совершенная развязность Базарова.  Этот
лекарский сын не только не робел,  он даже отвечал отрывисто и неохотно, и в
звуке его голоса было что-то грубое, почти дерзкое.
     - Тамошние ученые дельный народ.
     - Так,  так.  Ну,  а  об русских ученых вы,  вероятно,  но имеете столь
лестного понятия?
     - Пожалуй, что так.
     - Это  очень  похвальное самоотвержение,  -  произнес  Павел  Петрович,
выпрямляя стан и  закидывая голову назад.  -  Но как же нам Аркадий Николаич
сейчас сказывал, что вы не признаете никаких авторитетов? Не верите им?
     - Да зачем же я стану их признавать?  И чему я буду верить?  Мне скажут
дело, я соглашаюсь, вот и все.
     - А  немцы все дело говорят?  -  промолвил Павел Петрович,  и  лицо его
приняло такое  безучастное,  отдаленное выражение,  словно он  весь  ушел  в
какую-то заоблачную высь.
     - Не  все,  -  ответил  с  коротким зевком  Базаров,  которому явно  не
хотелось продолжать словопрение.
     Павел Петрович взглянул на  Аркадия,  как бы желая сказать ему:  "Учтив
твой друг, признаться".
     - Что касается до меня, - заговорил он опять, не без некоторого усилия,
- я немцев,  грешный человек,  не жалую. О русских немцах я уже не упоминаю:
известно, что это за птицы. Но и немецкие немцы мне не по нутру. Еще прежние
туда-сюда;  тогда у них были -  ну, там Шиллер, что ли. Гетте... Брат вот им
особенно  благоприятствует...   А   теперь  пошли  все  какие-то  химики  да
материалисты...
     - Порядочный химик в  двадцать раз  полезнее всякого поэта,  -  перебил
Базаров.
     - Вот  как,  -  промолвил Павел Петрович и,  словно засыпая,  чуть-чуть
приподнял брови. - Вы, стало быть, искусства не признаете?
     - Искусство наживать деньги,  или  нет  более  геморроя!  -  воскликнул
Базаров с презрительною усмешкой.
     - Так-с,  так-с.  Вот как вы изволите шутить.  Это вы все,  стало быть,
отвергаете? Положим. Значит, вы верите в одну науку?
     - Я уже доложил вам,  что ни во что не верю;  и что такое наука - наука
вообще?  Есть науки,  как есть ремесла, знания; а наука вообще не существует
вовсе.
     - Очень  хорошо-с.  Ну,  а  насчет  других,  в  людском быту  принятых,
постановлений вы придерживаетесь такого же отрицательного направления?
     - Что это, допрос? - спросил Базаров.
     Павел  Петрович  слегка  побледнел...  Николай  Петрович почел  должным
вмешаться в разговор.
     - Мы  когда-нибудь  поподробнее побеседуем об  этом  предмете  с  вами,
любезный Евгений Васильич;  и ваше мнение узнаем,  и свое выскажем.  С своей
стороны,  я очень рад,  что вы занимаетесь естественными науками.  Я слышал,
что Либих сделал удивительные открытия насчет удобрения полей. Вы можете мне
помочь  в  моих  агрономических работах:  вы  можете дать  мне  какой-нибудь
полезный совет.
     - Я к вашим услугам,  Николай Петрович;  но куда нам до Либиха!  Сперва
надо азбуке выучиться и потом уже взяться за книгу,  а мы еще аза в глаза не
видали.
     "Ну, ты, я вижу, точно нигилист", - подумал Николай Петрович.
     - Все-таки позвольте прибегнуть к вам при случае,  - прибавил он вслух.
- А теперь нам, я полагаю, брат, пора пойти потолковать с приказчиком.
     Павел Петрович поднялся со стула.
     - Да,  -  проговорил он, ни на кого не глядя, - беда пожить этак годков
пять в деревне,  в отдалении от великих умов! Как раз дурак дураком станешь.
Ты стараешься не забыть того, чему тебя учили, а там - хвать! - оказывается,
что все это вздор,  и тебе говорят, что путные люди этакими пустяками больше
не занимаются и что ты,  мол,  отсталый колпак.  Что делать! Видно, молодежь
точно умнее нас.
     Павел  Петрович  медленно  повернулся на  каблуках  и  медленно  вышел;
Николай Петрович отправился вслед за ним.
     - Что, он всегда у вас такой? - хладнокровно спросил Базаров у Аркадия,
как только дверь затворилась за обоими братьями.
     - Послушай,  Евгений,  ты уже слишком резко с ним обошелся,  -  заметил
Аркадий. - Ты его оскорбил.
     - Да,  стану я  их  баловать,  этих уездных аристократов!  Ведь это все
самолюбивые,  львиные привычки,  фатство.  Ну,  продолжал бы  свое поприще в
Петербурге,  коли уж такой у него склад...  А впрочем,  Бог с ним совсем!  Я
нашел довольно редкий экземпляр водяного жука,  Dytiscus marginatus, знаешь?
Я тебе его покажу.
     - Я тебе обещался рассказать его историю, - начал Аркадий.
     - Историю жука?
     - Ну полно,  Евгений.  Историю моего дяди.  Ты увидишь, что он не такой
человек,  каким  ты  его  воображаешь.  Он  скорее  сожаления  достоин,  чем
насмешки.
     - Я не спорю; да что он тебе так дался?
     - Надо быть справедливым, Евгений.
     - Это из чего следует?
     - Нет, слушай...
     И  Аркадий рассказал ему  историю своего  дяди.  Читатель найдет  ее  в
следующей главе.


VII


     Павел Петрович Кирсанов воспитывался сперва дома,  так же как и младший
брат  его  Николай,  потом  в  пажеском  корпусе.  Он  с  детства  отличался
замечательною красотой;  к  тому же  он был самоуверен,  немного насмешлив и
как-то забавно желчен -  он не мог не нравиться.  Он начал появляться всюду,
как только вышел в офицеры. Его носили на руках, и он сам себя баловал, даже
дурачился, даже ломался; но и это к нему шло. Женщины от него с ума сходили,
мужчины называли его фатом и втайне завидовали ему. Он жил, как уже сказано,
на одной квартире с братом,  которого любил искренно, хотя нисколько на него
не походил. Николай Петрович прихрамывал, черты имел маленькие, приятные, но
несколько грустные, небольшие черные глаза и мягкие жидкие волосы; он охотно
ленился,  но и  читал охотно,  и  боялся общества.  Павел Петрович ни одного
вечера  не  проводил  дома,  славился смелостию и  ловкостию (он  ввел  было
гимнастику в  моду  между  светскою молодежью) и  прочел всего  пять,  шесть
французских книг.  На  двадцать восьмом году от  роду он  уже был капитаном;
блестящая карьера ожидала его. Вдруг все изменилось.
     В то время в петербургском свете изредка появлялась женщина, которую не
забыли до сих пор,  княгиня Р.  У  ней был благовоспитанный и приличный,  но
глуповатый муж и  не было детей.  Она внезапно уезжала за границу,  внезапно
возвращалась  в   Россию,   вообще  вела  странную  жизнь.   Она   слыла  за
легкомысленную кокетку, с увлечением предавалась всякого рода удовольствиям,
танцевала до упаду,  хохотала и шутила с молодыми людьми,  которых принимала
перед  обедом в  полумраке гостиной,  а  по  ночам  плакала и  молилась,  не
находила нигде покою и  часто до  самого утра металась по комнате,  тоскливо
ломая  руки,  или  сидела,  вся  бледная и  холодная,  над  псалтырем.  День
наставал,  и  она  снова  превращалась  в  светскую  даму,  снова  выезжала,
смеялась,  болтала и точно бросалась навстречу всему, что могло доставить ей
малейшее развлечение. Она была удивительно сложена; ее коса золотого цвета и
тяжелая, как золото, падала ниже колен, но красавицей ее никто бы не назвал;
во всем ее лице только и было хорошего,  что глаза,  и даже не самые глаза -
они были невелики и серы,  -  но взгляд их,  быстрый, глубокий, беспечный до
удали  и  задумчивый до  уныния,  -  загадочный взгляд.  Что-то  необычайное
светилось в  нем  даже  тогда,  когда  язык  ее  лепетал самые  пустые речи.
Одевалась  она  изысканно.   Павел  Петрович  встретил  ее  на  одном  бале,
протанцевал с  ней  мазурку,  в  течение которой она  не  сказала ни  одного
путного слова,  и  влюбился в  нее страстно.  Привыкший к победам,  он и тут
скоро достиг своей цели; но легкость торжества не охладила его. Напротив: он
еще мучительнее, еще крепче привязался к этой женщине, в которой даже тогда,
когда  она  отдавалась безвозвратно,  все  еще  как  будто оставалось что-то
заветное и недоступное,  куда никто не мог проникнуть. Что гнездилось в этой
душе -  Бог весть!  Казалось,  она находилась во власти каких-то тайных, для
нее самой неведомых сил;  они играли ею,  как хотели; ее небольшой ум не мог
сладить с  их  прихотью.  Все ее поведение представляло ряд несообразностей;
единственные письма,  которые могли бы  возбудить справедливые подозрения ее
мужа,  она  написала к  человеку почти ей  чужому,  а  любовь ее  отзывалась
печалью; она уже не смеялась и не шутила с тем, кого избирала, и слушала его
и  глядела на  него  с  недоумением.  Иногда,  большею частью внезапно,  это
недоумение  переходило  в   холодный  ужас;   лицо  ее  принимало  выражение
мертвенное и  дикое;  она запиралась у себя в спальне,  и горничная ее могла
слышать,  припав ухом к замку, ее глухие рыдания. Не раз, возвращаясь к себе
домой после нежного свидания, Кирсанов чувствовал на сердце ту разрывающую и
горькую досаду,  которая поднимается в  сердце после  окончательной неудачи.
"Чего же хочу я  еще?" -  спрашивал он себя,  а сердце все ныло.  Он однажды
подарил ей кольцо с вырезанным на камне сфинксом.
     - Что это? - спросила она, - сфинкс?
     - Да, - ответил он, - и этот сфинкс - вы.
     - Я?  - спросила она и медленно подняла на него свой загадочный взгляд.
- Знаете  ли,  что  это  очень  лестно?  -  прибавила она  с  незначительною
усмешкой, а глаза глядели все так же странно.
     Тяжело было Павлу Петровичу даже тогда, когда княгиня Р. его любила; но
когда она охладела к нему,  а это случилось довольно скоро, он чуть с ума не
сошел.  Он терзался и ревновал,  не давал ей покою, таскался за ней повсюду;
ей надоело его неотвязное преследование, и она уехала за границу. Он вышел в
отставку,   несмотря  на  просьбы  приятелей,  на  увещания  начальников,  и
отправился вслед  за  княгиней;  года  четыре провел он  в  чужих краях,  то
гоняясь за нею,  то с намерением теряя ее из виду;  он стыдился самого себя,
он  негодовал на  свое малодушие...  но  ничто не помогало.  Ее образ,  этот
непонятный,  почти  бессмысленный,  но  обаятельный  образ  слишком  глубоко
внедрился в  его душу.  В  Бадене он как-то опять сошелся с нею по-прежнему;
казалось,  никогда еще она так страстно его не любила...  но через месяц все
уже  было  кончено:   огонь  вспыхнул  в  последний  раз  и  угас  навсегда.
Предчувствуя неизбежную разлуку,  он  хотел,  по  крайней мере,  остаться ее
другом,  как  будто дружба с  такою женщиной была возможна...  Она  тихонько
выехала из Бадена и  с  тех пор постоянно избегала Кирсанова.  Он вернулся в
Россию,  попытался зажить старою жизнью,  но  уже не  мог попасть в  прежнюю
колею.  Как отравленный,  бродил он  с  места на место;  он еще выезжал,  он
сохранил все привычки светского человека;  он мог похвастаться двумя,  тремя
новыми победами;  но  он  уже не  ждал ничего особенного ни  от себя,  ни от
других и ничего не предпринимал. Он состарился, поседел; сидеть по вечерам в
клубе,  желчно скучать,  равнодушно поспорить в  холостом обществе стало для
него потребностию,  - знак, как известно, плохой. О женитьбе он, разумеется,
и не думал.  Десять лет прошло таким образом, бесцветно, бесплодно и быстро,
страшно быстро.  Нигде время так не бежит,  как в России; в тюрьме, говорят,
оно бежит еще скорей.  Однажды,  за обедом,  в клубе, Павел Петрович узнал о
смерти  княгини  Р.   Она  скончалась  в  Париже,   в  состоянии  близком  к
помешательству.  Он  встал  из-за  стола  и  долго ходил по  комнатам клуба,
останавливаясь как вкопанный близ карточных игроков,  но  не  вернулся домой
раньше обыкновенного. Через несколько времени он получил пакет, адресованный
на  его  имя:  в  нем  находилось данное им  княгине кольцо.  Она провела по
сфинксу крестообразную черту и велела ему сказать, что крест - вот разгадка.
     Это случилось в  начале 48-го  года,  в  то самое время,  когда Николай
Петрович,  лишившись жены,  приезжал в  Петербург.  Павел  Петрович почти не
видался с  братом с  тех пор,  как тот поселился в деревне:  свадьба Николая
Петровича  совпала  с  самыми  первыми  днями  знакомства Павла  Петровича с
княгиней.  Вернувшись из-за  границы,  он  отправился к  нему  с  намерением
погостить у него месяца два, полюбоваться его счастием, но выжил у него одну
только неделю.  Различие в  положении обоих братьев было  слишком велико.  В
48-м  году это  различие уменьшилось:  Николай Петрович потерял жену,  Павел
Петрович потерял свои  воспоминания;  после  смерти  княгини он  старался не
думать о  ней.  Но у Николая оставалось чувство правильно проведенной жизни,
сын вырастал на его глазах; Павел, напротив, одинокий холостяк, вступал в то
смутное,  сумеречное время,  время сожалений,  похожих на  надежды,  надежд,
похожих на сожаления, когда молодость прошла, а старость еще не настала.
     Это  время было труднее для  Павла Петровича,  чем для всякого другого:
потеряв свое прошедшее, он все потерял.
  


1 |  2 |  3 |  4 |  5 |  6 |  7 |  8 |  9 |  10 |  11 |  12 |  13 |  14 |  15 |  16 |  17 |  18 |  19 |  20 |  21 |  22 |  23 |  24 |  25 |  26 |  27 |  28 |  29 |