За жизнь писатель пережил многое – широкое признание и несправедливую критику, несчастную любовь и жизнь на чужбине. Был знаком со многими известными людьми современности. Часто думал о будущем своей Родины. И всегда – любил и восхищался русской природой. Всё это несомненно находило своё отражение в его творчестве.

 » Главная страница   » Фотогалерея   » Видеоматериалы   » Стихи о России
  :::: Романы ::::

» Дворянское гнездо
» Отцы и дети
» Дым
» Рудин
» Новь

  :::: Рассказы и повести ::::

» Первая любовь
» Записки охотника
» Муму
» Несчастная
» Вешние воды
» Ася
» Дневник лишнего человека
» Степной король Лир

  :::: Пьесы ::::

» Месяц в деревне
» Холостяк

  :::: Стихи ::::

» Все стихи Ивана Тургенева



Памятник И. С.Тургеневу на Манежной площади в Москве


Усадьба Тургенева в Спасское-Лутовиново


И.С.Тургенев



Отцы и дети


Новые веяния будоражат умы и сердца людей того времени. И как отклик на всеобщее ожидание изменений в жизни, «рождается» герой нового времени и у Тургенева, в его романе «Отцы и дети» - Евгений Васильевич Базаров, фигура спорная и эксцентричная. Но между тем, личность интересная и не лишённая многих человеческих чувств.

Возможно, современному человеку достаточно трудно понять, чем же Базаров был так привлекателен для его современников. Но если заглянуть чуть-чуть в историю, то можно понять, что главный герой «Отцов и детей» был совершенно необычен и в то же время очень ожидаем в обществе того времени.

Очень жаль, что Тургенев практически испугался своего новаторства и не дал герою более долгую жизнь.

  - Я  не  зову  теперь тебя  в  Марьино,  -  сказал ему  однажды Николай
Петрович (он  назвал свою деревню этим именем в  честь жены),  -  ты  и  при
покойнице там соскучился, а теперь ты, я думаю, там с тоски пропадешь.
     - Я был еще глуп и суетлив тогда, - отвечал Павел Петрович, - с тех пор
я угомонился,  если не поумнел. Теперь, напротив, если ты позволишь, я готов
навсегда у тебя поселиться.
     Вместо ответа Николай Петрович обнял его;  но полтора года прошло после
этого  разговора,   прежде  чем  Павел  Петрович  решился  осуществить  свое
намерение.  Зато, поселившись однажды в деревне, он уже не покидал ее даже и
в те три зимы, которые Николай Петрович провел в Петербурге с сыном. Он стал
читать,  все  больше  по-английски;  он  вообще всю  жизнь  свою  устроил на
английский вкус, редко видался с соседями и выезжал только на выборы, где он
большею частию помалчивал,  лишь  изредка дразня и  пугая  помещиков старого
покроя  либеральными  выходками  и  не  сближаясь  с  представителями нового
поколения.  И те и другие считали его гордецом; и те и другие его уважали за
его отличные,  аристократические манеры,  за слухи о его победах; за то, что
он  прекрасно  одевался  и  всегда  останавливался в  лучшем  номере  лучшей
гостиницы;  за то,  что он вообще хорошо обедал,  а  однажды даже пообедал с
Веллингтоном у Людовика-Филиппа; за то, что он всюду возил с собою настоящий
серебряный несессер и  походную ванну;  за  то,  что от него пахло какими-то
необыкновенными,  удивительно "благородными" духами; за то, что он мастерски
играл  в  вист  и  всегда проигрывал;  наконец,  его  уважали также  за  его
безукоризненную честность. Дамы находили его очаровательным меланхоликом, но
он не знался с дамами...
     - Вот видишь ли,  Евгений, - промолвил Аркадий, оканчивая свой рассказ,
- как несправедливо ты судишь о дяде!  Я уже не говорю о том,  что он не раз
выручал отца из беды, отдавал ему все свои деньги, - имение, ты, может быть,
не знаешь,  у них не разделено,  - но он всякому рад помочь и, между прочим,
всегда вступается за крестьян;  правда,  говоря с ними, он морщится и нюхает
одеколон...
     - Известное дело: нервы, - перебил Базаров.
     - Может быть,  только у  него сердце предоброе.  И  он  далеко не глуп.
Какие он мне давал полезные советы...  особенно... особенно насчет отношений
к женщинам.
     - Ага! На своем молоке обжегся, на чужую воду дует. Знаем мы это!
     - Ну, словом, - продолжал Аркадий, - он глубоко несчастлив, поверь мне;
презирать его - грешно.
     - Да кто его презирает?  -  возразил Базаров. - А я все-таки скажу, что
человек,  который всю свою жизнь поставил на карту женской любви и когда ему
эту карту убили, раскис и опустился до того, что ни на что не стал способен,
этакой человек -  не мужчина, не самец. Ты говоришь, что он несчастлив: тебе
лучше знать;  но  дурь из  него не  вся вышла.  Я  уверен,  что он  не  шутя
воображает себя  дельным человеком,  потому что  читает Галиньяшку и  раз  в
месяц избавит мужика от экзекуции.
     - Да  вспомни его  воспитание,  время,  в  которое он  жил,  -  заметил
Аркадий.
     - Воспитание?  - подхватил Базаров. - Всякий человек сам себя воспитать
должен -  ну хоть как я, например... А что касается до времени - отчего я от
него зависеть буду?  Пускай же лучше оно зависит от меня. Нет, брат, это все
распущенность,  пустота!  И  что за  таинственные отношения между мужчиной и
женщиной?  Мы,  физиологи,  знаем,  какие это отношения.  Ты  проштудируй-ка
анатомию глаза:  откуда тут взяться,  как ты говоришь,  загадочному взгляду?
Это все романтизм, чепуха, гниль, художество. Пойдем лучше смотреть жука.
     И  оба  приятеля отправились в  комнату Базарова,  в  которой уже успел
установиться какой-то  медицинско-хирургический запах,  смешанный с  запахом
дешевого табаку.


VIII


     Павел  Петрович недолго присутствовал при  беседе брата с  управляющим,
высоким  и  худым  человеком  с  сладким  чахоточным голосом  и  плутовскими
глазами,  который на все замечания Николая Петровича отвечал:  "Помилуйте-с,
известное дело-с"  -  и  старался  представить мужиков  пьяницами и  ворами.
Недавно заведенное на  новый лад  хозяйство скрипело,  как немазаное колесо,
трещало,  как  домоделанная мебель  из  сырого  дерева.  Николай Петрович не
унывал,  но частенько вздыхал и  задумывался:  он чувствовал,  что без денег
дело не пойдет, а деньги у него почти все перевелись. Аркадий сказал правду:
Павел Петрович не  раз помогал своему брату;  не раз,  видя,  как он бился и
ломал себе голову,  придумывая,  как бы извернуться, Павел Петрович медленно
подходил к окну и,  засунув руки в карманы,  бормотал сквозь зубы:  "Mais je
puis vous donner de l'argent"* -  и  давал ему денег;  но в этот день у него
самого  ничего  не  было,  и  он  предпочел удалиться.  Хозяйственные дрязги
наводили на него тоску; притом ему постоянно казалось, что Николай Петрович,
несмотря на все свое рвение и трудолюбие, не так принимается за дело, как бы
следовало;  хотя указать, в чем собственно ошибается Николай Петрович, он не
сумел бы.  "Брат не довольно практичен,  -  рассуждал он сам с собою,  - его
обманывают".  Николай Петрович, напротив, был высокого мнения о практичности
Павла Петровича и  всегда спрашивал его совета.  "Я человек мягкий,  слабый,
век свой провел в  глуши,  -  говаривал он,  -  а ты недаром так много жил с
людьми,  ты их хорошо знаешь: у тебя орлиный взгляд". Павел Петрович в ответ
на эти слова только отворачивался, но не разуверял брата.
     ______________
     * Но я могу дать вам денег (франц.).

     Оставив  Николая  Петровича  в  кабинете,  он  отправился по  коридору,
отделявшему переднюю часть  дома  от  задней,  и,  поравнявшись с  низенькою
дверью, остановился в раздумье, подергал себе усы и постучался в нее.
     - Кто там? Войдите, - раздался голос Фенечки.
     - Это я, - проговорил Павел Петрович и отворил дверь.
     Фенечка вскочила со стула,  на котором она уселась с своим ребенком, и,
передав его на  руки девушки,  которая тотчас же вынесла его вон из комнаты,
торопливо поправила свою косынку.
     - Извините,  если я помешал, - начал Павел Петрович, не глядя на нее, -
мне хотелось только попросить вас...  сегодня,  кажется, в город посылают...
велите купить для меня зеленого чаю.
     - Слушаю-с, - отвечала Фенечка, - сколько прикажете купить?
     - Да  полфунта довольно будет,  я  полагаю.  А  у  вас здесь,  я  вижу,
перемена,  -  прибавил он, бросив вокруг быстрый взгляд, который скользнул и
по лицу Фенечки.  -  Занавески вот,  -  промолвил он,  видя,  что она его не
понимает.
     - Да-с,  занавески;  Николай Петрович нам их пожаловал; да уж они давно
повешены.
     - Да и я у вас давно не был. Теперь у вас здесь очень хорошо.
     - По милости Николая Петровича, - шепнула Фенечка.
     - Вам здесь лучше,  чем в прежнем флигельке?  -  спросил Павел Петрович
вежливо, но без малейшей улыбки.
     - Конечно, лучше-с.
     - Кого теперь на ваше место поместили?
     - Теперь там прачки.
     - А!
     Павел  Петрович умолк.  "Теперь уйдет",  -  думала Фенечка,  но  он  не
уходил, и она стояла перед ним как вкопанная; слабо перебирая пальцами.
     - Отчего вы  велели вашего маленького вынести?  -  заговорил,  наконец,
Павел Петрович. - Я люблю детей: покажите-ка мне его.
     Фенечка вся  покраснела от  смущения и  от  радости.  Она боялась Павла
Петровича: он почти никогда не говорил с ней.
     - Дуняша,  -  кликнула  она,  -  принесите Митю  (Фенечка всем  в  доме
говорила вы). А не то погодите; надо ему платьице надеть.
     Фенечка направилась к двери.
     - Да все равно, - заметил Павел Петрович.
     - Я сейчас, - ответила Фенечка и проворно вышла.
     Павел  Петрович остался  один  и  на  этот  раз  с  особенным вниманием
оглянулся кругом.  Небольшая,  низенькая комнатка,  в  которой он находился,
была очень чиста и уютна.  В ней пахло недавно выкрашенным полом, ромашкой и
мелиссой.  Вдоль стен стояли стулья с  задками в виде лир;  они были куплены
еще покойником генералом в Польше, во время похода; в одном углу возвышалась
кроватка под кисейным пологом, рядом с кованым сундуком с круглою крышкой. В
противоположном  углу   горела   лампадка  перед   большим  темным   образом
Николая-чудотворца;  крошечное фарфоровое яичко  на  красной ленте висело на
груди  святого,  прицепленное  к  сиянию;  на  окнах  банки  с  прошлогодним
вареньем,  тщательно завязанные,  сквозили зеленым  светом;  на  бумажных их
крышках  сама  Фенечка  написала  крупными  буквами:   "кружовник";  Николай
Петрович любил особенно это варенье. Под потолком, на длинном шнурке, висела
клетка с  короткохвостым чижом;  он беспрестанно чирикал и прыгал,  и клетка
беспрестанно качалась и дрожала:  конопляные зерна с легким стуком падали на
пол.   В   простенке,   над   небольшим  комодом,   висели  довольно  плохие
фотографические портреты Николая Петровича в  разных  положениях,  сделанные
заезжим художником;  тут же  висела фотография самой Фенечки,  совершенно не
удавшаяся:  какое-то безглазое лицо напряженно улыбалось в темной рамочке, -
больше ничего нельзя было разобрать;  а  над Фенечкой -  Ермолов,  в  бурке,
грозно хмурился на отдаленные Кавказские горы, из-под шелкового башмачка для
булавок, падавшего ему на самый лоб.
     Прошло минут пять;  в  соседней комнате слышался шелест и шепот.  Павел
Петрович  взял  с  комода  замасленную  книгу,  разрозненный  том  Стрельцов
Масальского,  перевернул несколько  страниц...  Дверь  отворилась,  и  вошла
Фенечка с Митей на руках.  Она надела на него красную рубашечку с галуном на
вороте,  причесала его волосики и  утерла лицо:  он дышал тяжело,  порывался
всем телом и  подергивал ручонками,  как  это  делают все здоровые дети;  но
щегольская рубашечка видимо на  него  подействовала:  выражение удовольствия
отражалось на  всей  его  пухлой фигурке.  Фенечка и  свои  волосы привела в
порядок,  и косынку надела получше,  но она могла бы остаться, как была. И в
самом деле, есть ли на свете что-нибудь пленительнее молодой красивой матери
с здоровым ребенком на руках?
     - Экой бутуз,  -  снисходительно проговорил Павел Петрович и  пощекотал
двойной  подбородок  Мити  концом  длинного  ногтя  на  указательном пальце;
ребенок уставился на чижа и засмеялся.
     - Это дядя, - промолвила Фенечка, склоняя к нему свое лицо и слегка его
встряхивая,  между  тем  как  Дуняша  тихонько  ставила  на  окно  зажженную
курительную свечку, подложивши под нее грош.
     - Сколько бишь ему месяцев? - спросил Павел Петрович.
     - Шесть месяцев; скоро вот седьмой пойдет, одиннадцатого числа.
     - Не восьмой ли, Федосья Николаевна? - не без робости вмешалась Дуняша.
     - Нет,  седьмой;  как можно!  -  Ребенок опять засмеялся,  уставился на
сундук и вдруг схватил свою мать всею пятерней за нос и за губы. - Баловник,
- проговорила Фенечка, не отодвигая лица от его пальцев.
     - Он похож на брата, - заметил Павел Петрович.
     "На кого ж ему и походить?" - подумала Фенечка.
     - Да,  -  продолжал,  как бы говоря с  самим собой,  Павел Петрович,  -
несомненное сходство. - Он внимательно, почти печально посмотрел на Фенечку.
     - Это дядя, - повторила она, уже шепотом.
     - А! Павел! вот где ты! - раздался вдруг голос Николая Петровича.
     Павел  Петрович  торопливо обернулся и  нахмурился;  но  брат  его  так
радостно,  с такою благодарностью глядел на него,  что он не мог не ответить
ему улыбкой.
     - Славный у тебя мальчуган,  -  промолвил он и посмотрел на часы, - а я
завернул сюда насчет чаю...
     И,  приняв равнодушное выражение, Павел Петрович тотчас же вышел вон из
комнаты.
     - Сам собою зашел? - спросил Фенечку Николай Петрович.
     - Сами-с; постучались и вошли.
     - Ну, а Аркаша больше у тебя не был?
     - Не был. Не перейти ли мне во флигель, Николай Петрович?
     - Это зачем?
     - Я думаю, не лучше ли будет на первое время.
     - Н...  нет, - произнес с запинкой Николай Петрович и потер себе лоб. -
Надо  было  прежде...  Здравствуй,  пузырь,  -  проговорил  он  с  внезапным
оживлением и,  приблизившись к  ребенку,  поцеловал его  в  щеку;  потом  он
нагнулся немного и приложил губы к Фенечкиной руке, белевшей, как молоко, на
красной рубашечке Мити.
     - Николай Петрович!  что вы это?  -  пролепетала она и  опустила глаза,
потом тихонько подняла их...  Прелестно было  выражение ее  глаз,  когда она
глядела как бы исподлобья да посмеивалась ласково и немножко глупо.
     Николай  Петрович познакомился с  Фенечкой следующим образом.  Однажды,
года три тому назад,  ему пришлось ночевать на постоялом дворе в  отдаленном
уездном  городе.  Его  приятно  поразила  чистота  отведенной  ему  комнаты,
свежесть постельного белья.  "Уж не немка ли здесь хозяйка?" - пришло ему на
мысль;  но  хозяйкой  оказалась русская,  женщина  лет  пятидесяти,  опрятно
одетая, с благообразным умным лицом и степенною речью. Он разговорился с ней
за чаем;  очень она ему понравилась.  Николай Петрович в то время только что
переселился в  новую свою усадьбу и,  не  желая держать при  себе крепостных
людей,  искал наемных;  хозяйка,  с своей стороны, жаловалась на малое число
проезжающих в городе, на тяжелые времена; он предложил ей поступить к нему в
дом в качестве экономки;  она согласилась.  Муж у ней давно умер, оставив ей
одну только дочь,  Фенечку.  Недели через две Арина Савишна (так звали новую
экономку) прибыла вместе  с  дочерью в  Марьино и  поселилась во  флигельке.
Выбор  Николая Петровича оказался удачным,  Арина завела порядок в  доме. 


1 |  2 |  3 |  4 |  5 |  6 |  7 |  8 |  9 |  10 |  11 |  12 |  13 |  14 |  15 |  16 |  17 |  18 |  19 |  20 |  21 |  22 |  23 |  24 |  25 |  26 |  27 |  28 |  29 |