За жизнь писатель пережил многое – широкое признание и несправедливую критику, несчастную любовь и жизнь на чужбине. Был знаком со многими известными людьми современности. Часто думал о будущем своей Родины. И всегда – любил и восхищался русской природой. Всё это несомненно находило своё отражение в его творчестве.

 » Главная страница   » Фотогалерея   » Видеоматериалы   » Стихи о России
  :::: Романы ::::

» Дворянское гнездо
» Отцы и дети
» Дым
» Рудин
» Новь

  :::: Рассказы и повести ::::

» Первая любовь
» Записки охотника
» Муму
» Несчастная
» Вешние воды
» Ася
» Дневник лишнего человека
» Степной король Лир

  :::: Пьесы ::::

» Месяц в деревне
» Холостяк

  :::: Стихи ::::

» Все стихи Ивана Тургенева



Памятник И. С.Тургеневу на Манежной площади в Москве


Усадьба Тургенева в Спасское-Лутовиново


И.С.Тургенев



Отцы и дети


Новые веяния будоражат умы и сердца людей того времени. И как отклик на всеобщее ожидание изменений в жизни, «рождается» герой нового времени и у Тургенева, в его романе «Отцы и дети» - Евгений Васильевич Базаров, фигура спорная и эксцентричная. Но между тем, личность интересная и не лишённая многих человеческих чувств.

Возможно, современному человеку достаточно трудно понять, чем же Базаров был так привлекателен для его современников. Но если заглянуть чуть-чуть в историю, то можно понять, что главный герой «Отцов и детей» был совершенно необычен и в то же время очень ожидаем в обществе того времени.

Очень жаль, что Тургенев практически испугался своего новаторства и не дал герою более долгую жизнь.

с
современными требованиями,  -  а они говорят, что песенка моя спета. Да что,
брат, я сам начинаю думать, что она точно спета.
     - Это почему?
     - А вот почему.  Сегодня я сижу да читаю Пушкина...  помнится, "Цыгане"
мне попались...  Вдруг Аркадий подходит ко мне и  молча,  с  этаким ласковым
сожалением на лице,  тихонько,  как у ребенка,  отнял у меня книгу и положил
передо мной другую, немецкую... улыбнулся, и ушел, и Пушкина унес.
     - Вот как! Какую же он книгу тебе дал?
     - Вот эту.
     И Николай Петрович вынул из заднего кармана сюртука пресловутую брошюру
Бюхнера, девятого издания. Павел Петрович повертел ее в руках.
     - Гм! - промычал он. - Аркадий Николаевич заботится о твоем воспитании.
Что ж, ты пробовал читать?
     - Пробовал.
     - Ну и что же?
     - Либо я глуп, либо это все - вздор. Должно быть, я глуп.
     - Да ты по-немецки не забыл? - спросил Павел Петрович.
     - Я по-немецки понимаю.
     Павел  Петрович опять повертел книгу в  руках и  исподлобья взглянул на
брата. Оба помолчали.
     - Да,  кстати,  -  начал  Николай  Петрович,  видимо  желая  переменить
разговор. - Я получил письмо от Колязина.
     - От Матвея Ильича?
     - От него. Он приехал в *** ревизовать губернию. Он теперь в тузы вышел
и пишет мне, что желает, по-родственному, повидаться с нами и приглашает нас
с тобой и с Аркадием в город.
     - Ты поедешь? - спросил Павел Петрович.
     - Нет; а ты?
     - И  я  не поеду.  Очень нужно тащиться за пятьдесят верст киселя есть.
Mathieu хочет показаться нам во всей своей славе;  черт с ним!  будет с него
губернского  фимиама,  обойдется  без  нашего.  И  велика  важность,  тайный
советник!  Если б я продолжал служить,  тянуть эту глупую лямку, я бы теперь
был генерал-адъютантом. Притом же мы с тобой отставные люди.
     - Да,  брат;  видно, пора гроб заказывать и ручки складывать крестом на
груди, - заметил со вздохом Николай Петрович.
     - Ну,  я так скоро не сдамся, - пробормотал его брат. - У нас еще будет
схватка с этим лекарем, я это предчувствую.
     Схватка произошла в тот же день за вечерним чаем.  Павел Петрович сошел
в  гостиную уже готовый к  бою,  раздраженный и решительный.  Он ждал только
предлога,  чтобы накинуться на  врага;  но  предлог долго не  представлялся.
Базаров вообще  говорил мало  в  присутствии "старичков Кирсановых" (так  он
называл обоих братьев),  а  в тот вечер он чувствовал себя не в духе и молча
выпивал чашку за чашкой.  Павел Петрович весь горел нетерпением; его желания
сбылись наконец.
     Речь зашла об одном из соседних помещиков.  "Дрянь,  аристократишко", -
равнодушно заметил Базаров, который встречался с ним в Петербурге.
     - Позвольте вас спросить, - начал Павел Петрович, и губы его задрожали,
- по вашим понятиям слова: "дрянь" и "аристократ" одно и то же означают?
     - Я сказал:  "аристократишко",  - проговорил Базаров, лениво отхлебывая
глоток чаю.
     - Точно так-с:  но я полагаю,  что вы такого же мнения об аристократах,
как и об аристократишках.  Я считаю долгом объявить вам,  что я этого мнения
не  разделяю.  Смею  сказать,  меня  все  знают  за  человека либерального и
любящего прогресс;  но  именно  потому  я  уважаю аристократов -  настоящих.
Вспомните,  милостивый государь (при  этих  словах  Базаров поднял глаза  на
Павла  Петровича),   вспомните,   милостивый  государь,   -  повторил  он  с
ожесточением, - английских аристократов. Они не уступают йоты от прав своих,
и  потому они  уважают права других;  они  требуют исполнения обязанностей в
отношении к ним,  и потому они сами исполняют свои обязанности. Аристократия
дала свободу Англии и поддерживает ее.
     - Слыхали мы  эту песню много раз,  -  возразил Базаров,  -  но  что вы
хотите этим доказать?
     - Я  эфтим хочу  доказать,  милостивый государь (Павел Петрович,  когда
сердился,  с намерением говорил:  "эфтим" и "эфто",  хотя очень хорошо знал,
что подобных слов грамматика не допускает. В этой причуде сказывался остаток
преданий Александровского времени.  Тогдашние тузы,  в редких случаях, когда
говорили на родном языке,  употребляли одни -  эфто, другие - эхто: мы, мол,
коренные  русаки,   и  в  то  же  время  мы  вельможи,  которым  позволяется
пренебрегать школьными правилами),  я  эфтим хочу доказать,  что без чувства
собственного достоинства,  без уважения к самому себе, - а в аристократе эти
чувства развиты,  -  нет  никакого прочного основания общественному...  bien
public*, общественному зданию. Личность, милостивый государь, - вот главное:
человеческая личность  должна  быть  крепка,  как  скала,  ибо  на  ней  все
строится.  Я очень хорошо знаю,  например, что вы изволите находить смешными
мои привычки,  мой туалет, мою опрятность наконец, но это все проистекает из
чувства самоуважения, из чувства долга, да-с, да-с, долга. Я живу в деревне,
в глуши, но я не роняю себя, я уважаю в себе человека.
     ______________
     * общественному благу (франц.).

     - Позвольте,  Павел Петрович,  -  промолвил Базаров,  - вы вот уважаете
себя и сидите сложа руки;  какая ж от этого польза для bien public? Вы бы не
уважали себя и то же бы делали.
     Павел Петрович побледнел.
     - Это совершенно другой вопрос.  Мне вовсе не  приходится объяснять вам
теперь,  почему я сижу сложа руки, как вы изволите выражаться. Я хочу только
сказать,  что аристократизм -  принсип,  а  без принсипов жить в  наше время
могут одни безнравственные или пустые люди.  Я говорил это Аркадию на другой
день его приезда и повторяю теперь вам. Не так ли, Николай?
     Николай Петрович кивнул головой.
     - Аристократизм,  либерализм,  прогресс,  принципы, - говорил между тем
Базаров,  -  подумаешь,  сколько иностранных... и бесполезных слов! Русскому
человеку они даром не нужны.
     - Что же  ему нужно,  по-вашему?  Послушать вас,  так мы  находимся вне
человечества, вне его законов. Помилуйте - логика истории требует...
     - Да на что нам эта логика? Мы и без нее обходимся.
     - Как так?
     - Да так же.  Вы,  я  надеюсь,  не нуждаетесь в логике для того,  чтобы
положить себе  кусок  хлеба в  рот,  когда вы  голодны.  Куда  нам  до  этих
отвлеченностей!
     Павел Петрович взмахнул руками.
     - Я  вас не  понимаю после этого.  Вы оскорбляете русский народ.  Я  не
понимаю,  как  можно не  признавать принсипов,  правил!  В  силу чего же  вы
действуете?
     - Я  уже  говорил вам,  дядюшка,  что  мы  не  признаем авторитетов,  -
вмешался Аркадий.
     - Мы  действуем в  силу того,  что мы  признаем полезным,  -  промолвил
Базаров. - В теперешнее время полезнее всего отрицание - мы отрицаем.
     - Все?
     - Все.
     - Как? не только искусство, поэзию... но и... страшно вымолвить...
     - Все, - с невыразимым спокойствием повторил Базаров.
     Павел Петрович уставился на него.  Он этого не ожидал,  а  Аркадий даже
покраснел от удовольствия.
     - Однако позвольте,  -  заговорил Николай Петрович. - Вы все отрицаете,
или, выражаясь точнее, вы все разрушаете... Да ведь надобно же и строить.
     - Это уже не наше дело... Сперва нужно место расчистить.
     - Современное состояние народа этого требует,  -  с  важностью прибавил
Аркадий, - мы должны исполнять эти требования, мы не имеем права предаваться
удовлетворению личного эгоизма.
     Эта последняя фраза,  видимо,  не  понравилась Базарову;  от  нее веяло
философией,   то   есть  романтизмом,   ибо  Базаров  и   философию  называл
романтизмом; но он не почел за нужное опровергать своего молодого ученика.
     - Нет,  нет!  -  воскликнул с внезапным порывом Павел Петрович,  - я не
хочу  верить,   что  вы,   господа,  точно  знаете  русский  народ,  что  вы
представители его потребностей, его стремлений! Нет, русский народ не такой,
каким вы его воображаете. Он свято чтит предания, он - патриархальный, он не
может жить без веры...
     - Я не стану против этого спорить,  -  перебил Базаров,  - я даже готов
согласиться, что в этом вы правы.
     - А если я прав...
     - И все-таки это ничего не доказывает.
     - Именно  ничего  не  доказывает,  -  повторил Аркадий  с  уверенностию
опытного  шахматного игрока,  который  предвидел опасный,  по-видимому,  ход
противника и потому нисколько не смутился.
     - Как ничего не доказывает?  - пробормотал изумленный Павел Петрович. -
Стало быть, вы идете против своего народа?
     - А хоть бы и так?  -  воскликнул Базаров.  - Народ полагает, что когда
гром гремит,  это Илья-пророк в  колеснице по  небу разъезжает.  Что ж?  Мне
соглашаться с ним? Да притом - он русский, а разве я сам не русский.
     - Нет,  вы  не  русский после всего,  что вы сейчас сказали!  Я  вас за
русского признать не могу.
     - Мой  дед  землю пахал,  -  с  надменною гордостию отвечал Базаров.  -
Спросите любого из ваших же мужиков,  в ком из нас -  в вас или во мне -  он
скорее признает соотечественника. Вы и говорить-то с ним не умеете.
     - А вы говорите с ним и презираете его в то же время.
     - Что ж, коли он заслуживает презрения! Вы порицаете мое направление, а
кто  вам  сказал,  что  оно во  мне случайно,  что оно не  вызвано тем самым
народным духом, во имя которого вы так ратуете?
     - Как же! Очень нужны нигилисты!
     - Нужны ли  они или нет -  не  нам решать.  Ведь и  вы считаете себя не
бесполезным.
     - Господа,  господа,  пожалуйста,  без личностей!  - воскликнул Николай
Петрович и приподнялся.
     Павел Петрович улыбнулся и,  положив руку на плечо брату,  заставил его
снова сесть.
     - Не беспокойся,  -  промолвил он.  - Я не позабудусь именно вследствие
того  чувства  достоинства,  над  которым  так  жестоко  трунит  господин...
господин доктор.  Позвольте,  -  продолжал он, обращаясь снова к Базарову, -
вы,   может  быть,  думаете,  что  ваше  учение  новость?  Напрасно  вы  это
воображаете.  Материализм,  который вы проповедуете, был уже не раз в ходу и
всегда оказывался несостоятельным...
     - Опять иностранное слово!  -  перебил Базаров.  Он начинал злиться,  и
лицо его приняло какой-то медный и грубый цвет.  -  Во-первых,  мы ничего не
проповедуем; это не в наших привычках...
     - Что же вы делаете?
     - А вот что мы делаем.  Прежде,  в недавнее еще время, мы говорили, что
чиновники наши берут взятки,  что  у  нас  нет ни  дорог,  ни  торговли,  ни
правильного суда...
     - Ну да,  да, вы обличители, - так, кажется, это называется. Со многими
из ваших обличений и я соглашаюсь, но...
     - А потом мы догадались,  что болтать, все только болтать о наших язвах
не стоит труда, что это ведет только к пошлости и доктринерству; мы увидали,
что и  умники наши,  так называемые передовые люди и  обличители,  никуда не
годятся,   что  мы  занимаемся  вздором,   толкуем  о   каком-то  искусстве,
бессознательном творчестве,  о парламентаризме, об адвокатуре и черт знает о
чем,  когда дело идет о насущном хлебе,  когда грубейшее суеверие нас душит,
когда  все  наши  акционерные  общества  лопаются  единственно  оттого,  что
оказывается недостаток в  честных людях,  когда  самая  свобода,  о  которой
хлопочет правительство,  едва ли пойдет нам впрок,  потому что мужик наш рад
самого себя обокрасть, чтобы только напиться дурману в кабаке.
     - Так,  -  перебил Павел Петрович,  -  так: вы во всем этом убедились и
решились сами ни за что серьезно не приниматься.
     - И решились ни за что не приниматься, - угрюмо повторил Базаров.
     Ему вдруг стало досадно на  самого себя,  зачем он  так распространился
перед этим барином.
     - А только ругаться?
     - И ругаться.
     - И это называется нигилизмом?
     - И это называется нигилизмом,  - повторил опять Базаров, на этот раз с
особенною дерзостью.
     Павел Петрович слегка прищурился.
     - Так вот как!  -  промолвил он странно спокойным голосом.  -  Нигилизм
всему горю помочь должен,  и вы, вы наши избавители и герои. Но за что же вы
других-то,  хоть бы тех же обличителей,  честите?  Не так же ли вы болтаете,
как и все?
     - Чем другим, а этим грехом не грешны, - произнес сквозь зубы Базаров.
     - Так что ж? вы действуете, что ли? Собираетесь действовать?
     Базаров ничего не отвечал.  Павел Петрович так и дрогнул,  но тотчас же
овладел собою.
     - Гм!..  Действовать, ломать... - продолжал он. - Но как же это ломать,
не зная даже почему?
     - Мы ломаем, потому что мы сила, - заметил Аркадий.
     Павел Петрович посмотрел на своего племянника и усмехнулся.
     - Да, сила - так и не дает отчета, - проговорил Аркадий и выпрямился.
     - Несчастный!  -  возопил  Павел  Петрович;  он  решительно  не  был  в
состоянии  крепиться  долее,   -  хоть  бы  ты  подумал,  что  в  России  ты
поддерживаешь твоею пошлою сентенцией!  Нет,  это  может ангела из  терпения
вывести! Сила! И в диком калмыке, и в монголе есть сила - да на что нам она?
Нам  дорога цивилизация,  да-с,  да-с,  милостивый государь,  нам  дороги ее
плоды.  И  не  говорите мне,  что эти плоды ничтожны:  последний пачкун,  ип
barbouilleur,  тапер, которому дают пять копеек за вечер, и те полезнее вас,
потому что они представители цивилизации,  а не грубой монгольской силы!  Вы
воображаете себя передовыми людьми, а вам только в калмыцкой кибитке сидеть!
Сила!  Да вспомните, наконец, господа сильные, что вас всего четыре человека
с половиною,  а тех - миллионы, которые не позволят вам попирать ногами свои
священнейшие верования, которые раздавят вас!
     - Коли раздавят,  туда и дорога,  - промолвил Базаров. - Только бабушка
еще надвое сказала. Нас не так мало, как вы полагаете.
     - Как? Вы не шутя думаете сладить, сладить с целым народом?
     - От копеечной свечи,


1 |  2 |  3 |  4 |  5 |  6 |  7 |  8 |  9 |  10 |  11 |  12 |  13 |  14 |  15 |  16 |  17 |  18 |  19 |  20 |  21 |  22 |  23 |  24 |  25 |  26 |  27 |  28 |  29 |