За жизнь писатель пережил многое – широкое признание и несправедливую критику, несчастную любовь и жизнь на чужбине. Был знаком со многими известными людьми современности. Часто думал о будущем своей Родины. И всегда – любил и восхищался русской природой. Всё это несомненно находило своё отражение в его творчестве.

 » Главная страница   » Фотогалерея   » Видеоматериалы   » Стихи о России
  :::: Романы ::::

» Дворянское гнездо
» Отцы и дети
» Дым
» Рудин
» Новь

  :::: Рассказы и повести ::::

» Первая любовь
» Записки охотника
» Муму
» Несчастная
» Вешние воды
» Ася
» Дневник лишнего человека
» Степной король Лир

  :::: Пьесы ::::

» Месяц в деревне
» Холостяк

  :::: Стихи ::::

» Все стихи Ивана Тургенева



Памятник И. С.Тургеневу на Манежной площади в Москве


Усадьба Тургенева в Спасское-Лутовиново


И.С.Тургенев



Отцы и дети


Новые веяния будоражат умы и сердца людей того времени. И как отклик на всеобщее ожидание изменений в жизни, «рождается» герой нового времени и у Тургенева, в его романе «Отцы и дети» - Евгений Васильевич Базаров, фигура спорная и эксцентричная. Но между тем, личность интересная и не лишённая многих человеческих чувств.

Возможно, современному человеку достаточно трудно понять, чем же Базаров был так привлекателен для его современников. Но если заглянуть чуть-чуть в историю, то можно понять, что главный герой «Отцов и детей» был совершенно необычен и в то же время очень ожидаем в обществе того времени.

Очень жаль, что Тургенев практически испугался своего новаторства и не дал герою более долгую жизнь.

вы знаете, Москва сгорела, - ответил Базаров.
     - Так,  так.  Сперва гордость почти сатанинская,  потом глумление. Вот,
вот чем увлекается молодежь, вот чему покоряются неопытные сердца мальчишек!
Вот,  поглядите,  один из них рядом с вами сидит, ведь он чуть не молится на
вас,  полюбуйтесь.  (Аркадий отворотился и  нахмурился.)  И  эта  зараза уже
далеко распространилась.  Мне сказывали, что в Риме наши художники в Ватикан
ни ногой. Рафаэля считают чуть не дураком, потому что это, мол, авторитет; а
сами бессильны и бесплодны до гадости,  а у самих фантазия дальше "Девушки у
фонтана"  не  хватает,  хоть  ты  что!  И  написана-то  девушка  прескверно.
По-вашему, они молодцы, не правда ли?
     - По-моему,  - возразил Базаров. - Рафаэль гроша медного не стоит, да и
они не лучше его.
     - Браво!  браво!  Слушай, Аркадий... вот как должны современные молодые
люди выражаться!  И как, подумаешь, им не идти за вами! Прежде молодым людям
приходилось учиться;  не  хотелось им  прослыть за невежд,  так они поневоле
трудились.  А теперь им стоит сказать: все на свете вздор! - и дело в шляпе.
Молодые люди обрадовались. И в самом деле, прежде они просто были болваны, а
теперь они вдруг стали нигилисты.
     - Вот  и  изменило  вам  хваленое чувство  собственного достоинства,  -
флегматически заметил  Базаров,  между  тем  как  Аркадий  весь  вспыхнул  и
засверкал глазами.  -  Спор наш зашел слишком далеко...  Кажется,  лучше его
прекратить. А я тогда буду готов согласиться с вами, - прибавил он, вставая,
- когда вы представите мне хоть одно постановление в современном нашем быту,
в  семейном или общественном,  которое бы не вызывало полного и беспощадного
отрицания.
     - Я  вам  миллионы таких постановлений представлю,  -  воскликнул Павел
Петрович, - миллионы! Да вот хоть община, например.
     Холодная усмешка скривила губы Базарова.
     - Ну,  насчет  общины,  -  промолвил он,  -  поговорите лучше  с  вашим
братцем.  Он теперь,  кажется,  изведал на деле,  что такое община, круговая
порука, трезвость и тому подобные штучки.
     - Семья наконец,  семья,  так,  как она существует у наших крестьян!  -
закричал Павел Петрович.
     - И  этот вопрос,  я  полагаю,  лучше для вас же  самих не  разбирать в
подробности.  Вы,  чай, слыхали о снохачах? Послушайте меня, Павел Петрович,
дайте себе денька два сроку, сразу вы едва ли что-нибудь найдете. Переберите
все наши сословия да подумайте хорошенько над каждым,  а  мы пока с Аркадием
будем...
     - Надо всем глумиться, - подхватил Павел Петрович.
     - Нет, лягушек резать. Пойдем, Аркадий; до свидания, господа.
     Оба   приятеля  вышли.   Братья   остались  наедине  и   сперва  только
посматривали друг на друга.
     - Вот, - начал наконец Павел Петрович, - вот вам нынешняя молодежь! Вот
они - наши наследники!
     - Наследники,  -  повторил с  унылым  вздохом  Николай Петрович.  Он  в
течение всего  спора  сидел  как  на  угольях и  только  украдкой болезненно
взглядывал на  Аркадия.  -  Знаешь,  что  я  вспомнил,  брат?  Однажды  я  с
покойницей матушкой поссорился:  она кричала,  не  хотела меня слушать...  Я
наконец сказал ей,  что вы, мол, меня понять не можете; мы, мол, принадлежим
к двум различным поколениям.  Она ужасно обиделась, а я подумал: что делать?
Пилюля горька -  а проглотить ее нужно.  Вот теперь настала наша очередь,  и
наши наследники могут сказать нам:  вы  мол,  не нашего поколения,  глотайте
пилюлю.
     - Ты уже чересчур благодушен и скромен, - возразил Павел Петрович, - я,
напротив,  уверен,  что  мы  с  тобой гораздо правее этих господчиков,  хотя
выражаемся,  может быть,  несколько устарелым языком, vieilh, и не имеем той
дерзкой самонадеянности...  И такая надутая эта нынешняя молодежь!  Спросишь
иного:  какого  вина  вы  хотите,  красного или  белого?  "Я  имею  привычку
предпочитать красное!" - отвечает он басом и с таким важным лицом, как будто
вся вселенная глядит на него в это мгновение...
     - Вам больше чаю не  угодно?  -  промолвила Фенечка,  просунув голову в
дверь:  она  не  решалась войти в  гостиную,  пока в  ней раздавались голоса
споривших.
     - Нет,  ты можешь велеть самовар принять,  - отвечал Николай Петрович и
поднялся к ней навстречу.  Павел Петрович отрывисто сказал ему: bon soir*, и
ушел к себе в кабинет.
     ______________
     * добрый вечер (франц.).


XI


     Полчаса  спустя  Николай  Петрович отправился в  сад,  в  свою  любимую
беседку.   На  него  нашли  грустные  думы.  Впервые  он  ясно  сознал  свое
разъединение с  сыном;  он  предчувствовал,  что  с  каждым днем  оно  будет
становиться все больше и больше.  Стало быть,  напрасно он,  бывало, зимою в
Петербурге по  целым  дням  просиживал над  новейшими сочинениями;  напрасно
прислушивался к  разговорам молодых  людей;  напрасно радовался,  когда  ему
удавалось вставить и  свое слово в  их кипучие речи.  "Брат говорит,  что мы
правы,  -  думал он,  -  и,  отложив всякое самолюбие в сторону,  мне самому
кажется,  что они дальше от истины,  нежели мы,  а в то же время я чувствую,
что за ними есть что-то, чего мы не имеем, какое-то преимущество над нами...
Молодость?  Нет:  не  одна  только  молодость.  Не  в  том  ли  состоит  это
преимущество, что в них меньше следов барства, чем в нас?"
     Николай Петрович потупил голову и провел рукой по лицу.
     "Но  отвергать  поэзию?   -   подумал  он  опять,  -  не  сочувствовать
художеству, природе?.."
     И он посмотрел кругом,  как бы желая понять, как можно не сочувствовать
природе.  Уже вечерело; солнце скрылось за небольшую осиновую рощу, лежавшую
в полверсте от сада:  тень от нее без конца тянулась через неподвижные поля.
Мужичок ехал  рысцой на  белой  лошадке по  темной узкой дорожке вдоль самой
рощи;  он весь был ясно виден,  весь,  до заплаты на плече, даром что ехал в
тени;  приятно-отчетливо  мелькали  ноги  лошадки.  Солнечные лучи  с  своей
стороны забирались в  рощу и,  пробиваясь сквозь чащу,  обливали стволы осин
таким теплым светом, что они становились похожи на стволы сосен, а листва их
почти синела и  над  нею поднималось бледно-голубое небо,  чуть обрумяненное
зарей. Ласточки летали высоко; ветер совсем замер; запоздалые пчелы лениво и
сонливо жужжали в цветах сирени; мошки толклись столбом над одинокою, далеко
протянутою веткою.  "Как хорошо,  Боже мой!" -  подумал Николай Петрович,  и
любимые стихи пришли было ему на уста;  он вспомнил Аркадия, Stoff und Kraft
- и умолк,  но продолжал сидеть,  продолжал предаваться горестной и отрадной
игре одиноких дум.  Он любил помечтать;  деревенская жизнь развила в нем эту
способность.  Давно ли он так же мечтал, поджидая сына на постоялом дворике,
а  с  тех пор уже произошла перемена,  уже определились,  тогда еще неясные,
отношения...  и  как!  Представилась ему опять покойница жена,  но не такою,
какою он  ее знал в  течение многих лет,  не домовитою,  доброю хозяйкою,  а
молодою  девушкой  с   тонким  станом,   невинно-пытливым  взглядом  и  туго
закрученною косой над детскою шейкой. Вспомнил он, как он увидал ее в первый
раз.  Он  был тогда еще студентом.  Он  встретил ее на лестнице квартиры,  в
которой он жил, и, нечаянно толкнув ее, обернулся, хотел извиниться и только
мог пробормотать: "Pardon, monsieur"*, - а она наклонила голову, усмехнулась
и  вдруг как  будто испугалась и  побежала,  а  на  повороте лестницы быстро
взглянула на него, приняла серьезный вид и покраснела. А потом первые робкие
посещения,  полуслова,  полуулыбки,  и недоумение,  и грусть,  и порывы,  и,
наконец,  эта задыхающаяся радость...  Куда это все умчалось?  Она стала его
женой,  он был счастлив,  как немногие на земле...  "Но,  -  думал он,  - те
сладостные,  первые мгновенья,  отчего бы  не  жить им  вечною,  неумирающею
жизнью?"
     ______________
     * Извините, сударь (франц.).

     Он  не старался уяснить самому себе свою мысль,  но он чувствовал,  что
ему  хотелось удержать то  блаженное время чем-нибудь более сильным,  нежели
память;  ему хотелось вновь осязать близость своей Марии, ощутить ее теплоту
и дыхание, и ему уже чудилось, как будто над ним...
     - Николай Петрович, - раздался вблизи его голос Фенечки, - где вы?
     Он  вздрогнул.  Ему не стало ни больно,  ни совестно...  Он не допускал
даже возможности сравнения между женой и Фенечкой,  но он пожалел о том, что
она вздумала его отыскивать.  Ее голос разом напомнил ему: его седые волосы,
его старость, его настоящее...
     Волшебный мир,  в  который  он  уже  вступал,  который уже  возникал из
туманных волн прошедшего, шевельнулся - и исчез.
     - Я здесь,  -  отвечал он,  -  я приду,  ступай.  -  "Вот они, следы-то
барства",  -  мелькнуло у  него в  голове.  Фенечка молча заглянула к нему в
беседку и скрылась,  а он с изумлением заметил,  что ночь успела наступить с
тех пор,  как он замечтался.  Все потемнело и затихло кругом, и лицо Фенечки
скользнуло перед ним,  такое бледное и  маленькое.  Он  приподнялся и  хотел
возвратиться домой; но размягченное сердце не могло успокоиться в его груди,
и  он  стал медленно ходить по  саду,  то задумчиво глядя себе под ноги,  то
поднимая глаза к  небу,  где уже роились и  перемигивались звезды.  Он ходил
много, почти до усталости, а тревога в нем, какая-то ищущая, неопределенная,
печальная тревога,  все не унималась.  О,  как Базаров посмеялся бы над ним,
если б он узнал,  что в нем тогда происходило!  Сам Аркадий осудил бы его. У
него,  у  сорокачетырехлетнего человека,  агронома и хозяина,  навертывались
слезы, беспричинные слезы; это было во сто раз хуже виолончели.
     Николай Петрович продолжал ходить и не мог решиться войти в дом,  в это
мирное и  уютное гнездо,  которое так приветно глядело на  него всеми своими
освещенными окнами;  он не в  силах был расстаться с  темнотой,  с садом,  с
ощущением свежего воздуха на лице и с этою грустию, с этою тревогой...
     На повороте дорожки встретился ему Павел Петрович.
     - Что с  тобой?  -  спросил он  Николая Петровича,  -  ты  бледен,  как
привиденье; ты нездоров; отчего ты не ложишься?
     Николай Петрович объяснил ему в коротких словах свое душевное состояние
и  удалился.  Павел Петрович дошел до конца сада,  и тоже задумался,  и тоже
поднял глаза к небу. Но в его прекрасных темных глазах не отразилось ничего,
кроме света звезд.  Он  не  был рожден романтиком,  и  не  умела мечтать его
щегольски-сухая и страстная, на французский лад мизантропическая душа...
     - Знаешь ли что? - говорил в ту же ночь Базаров Аркадию. - Мне в голову
пришла  великолепная мысль.  Твой  отец  сказывал сегодня,  что  он  получил
приглашение от  этого вашего знатного родственника.  Твой  отец  не  поедет;
махнем-ка мы с  тобой в  ***;  ведь этот господин и  тебя зовет.  Вишь какая
сделалась здесь погода;  а мы прокатимся,  город посмотрим. Поболтаемся дней
пять-шесть, и баста!
     - А оттуда ты вернешься сюда?
     - Нет, надо к отцу проехать. Ты знаешь, он от *** в тридцати верстах. Я
его давно не видал,  и  мать тоже;  надо стариков потешить.  Они у меня люди
хорошие, особенно отец: презабавный. Я же у них один.
     - И долго ты у них пробудешь?
     - Не думаю. Чай, скучно будет.
     - А к нам на возвратном пути заедешь?
     - Не знаю... посмотрю. Ну, так, что ли? Мы отправимся?
     - Пожалуй, - лениво заметил Аркадий.
     Он  в  душе  очень  обрадовался предложению своего приятеля,  но  почел
обязанностию скрыть свое чувство. Недаром же он был нигилист!
     На другой день он уехал с Базаровым в ***.  Молодежь в Марьине пожалела
об их отъезде; Дуняша даже всплакнула... но старичкам вздохнулось легко.


XII


     Город  ***,   куда  отправились  наши  приятели,   состоял  в   ведении
губернатора из  молодых,  прогрессиста и  деспота,  как это сплошь да  рядом
случается на  Руси.  Он,  в  течение первого года  своего управления,  успел
перессориться  не  только  с  губернским  предводителем,  отставным  гвардии
штабc-ротмистром,  конным  заводчиком и  хлебосолом,  но  и  с  собственными
чиновниками. Возникшие по этому поводу распри приняли наконец такие размеры,
что  министерство в  Петербурге нашло необходимым послать доверенное лицо  с
поручением разобрать все  на  месте.  Выбор начальства пал на  Матвея Ильича
Колязина,  сына  того  Колязина,  под  попечительством  которого  находились
некогда братья Кирсановы.  Он  был тоже из  "молодых",  то  есть ему недавно
минуло сорок лет, но он уже метил в государственные люди и на каждой стороне
груди носил по  звезде.  Одна,  правда,  была  иностранная,  из  плохоньких.
Подобно губернатору,  которого он приехал судить,  он считался прогрессистом
и, будучи уже тузом, не походил на большую часть тузов. Он имел о себе самое
высокое мнение; тщеславие его не знало границ, но он держался просто, глядел
одобрительно,  слушал снисходительно и так добродушно смеялся, что на первых
порах мог  даже  прослыть за  "чудного малого".  В  важных случаях он  умел,
однако,  как говорится,  задать пыли.  "Энергия необходима,  -  говаривал он
тогда,  -  I'energie est la premiere qualite d'un homme d'etat"*;  а со всем
тем он обыкновенно оставался в  дураках и  всякий несколько опытный чиновник
садился на него верхом.  Матвей Ильич отзывался с большим уважением о Гизо и
старался внушить всем и  каждому,  что он не принадлежит к числу рутинеров и
отсталых бюрократов,  что  он  не  оставляет без внимания ни  одного важного
проявления  общественной  жизни...   Все  подобные  слова  были  ему  хорошо
известны.  Он даже следил,  правда,  с небрежною величавостию,  за развитием
современной литературы:  так взрослый


1 |  2 |  3 |  4 |  5 |  6 |  7 |  8 |  9 |  10 |  11 |  12 |  13 |  14 |  15 |  16 |  17 |  18 |  19 |  20 |  21 |  22 |  23 |  24 |  25 |  26 |  27 |  28 |  29 |