За жизнь писатель пережил многое – широкое признание и несправедливую критику, несчастную любовь и жизнь на чужбине. Был знаком со многими известными людьми современности. Часто думал о будущем своей Родины. И всегда – любил и восхищался русской природой. Всё это несомненно находило своё отражение в его творчестве.

 » Главная страница   » Фотогалерея   » Видеоматериалы   » Стихи о России
  :::: Романы ::::

» Дворянское гнездо
» Отцы и дети
» Дым
» Рудин
» Новь

  :::: Рассказы и повести ::::

» Первая любовь
» Записки охотника
» Муму
» Несчастная
» Вешние воды
» Ася
» Дневник лишнего человека
» Степной король Лир

  :::: Пьесы ::::

» Месяц в деревне
» Холостяк

  :::: Стихи ::::

» Все стихи Ивана Тургенева



Памятник И. С.Тургеневу на Манежной площади в Москве


Усадьба Тургенева в Спасское-Лутовиново


И.С.Тургенев



Отцы и дети


Новые веяния будоражат умы и сердца людей того времени. И как отклик на всеобщее ожидание изменений в жизни, «рождается» герой нового времени и у Тургенева, в его романе «Отцы и дети» - Евгений Васильевич Базаров, фигура спорная и эксцентричная. Но между тем, личность интересная и не лишённая многих человеческих чувств.

Возможно, современному человеку достаточно трудно понять, чем же Базаров был так привлекателен для его современников. Но если заглянуть чуть-чуть в историю, то можно понять, что главный герой «Отцов и детей» был совершенно необычен и в то же время очень ожидаем в обществе того времени.

Очень жаль, что Тургенев практически испугался своего новаторства и не дал герою более долгую жизнь.

Париж и в Гейдельберг.
     - Зачем в Гейдельберг?
     - Помилуйте, там Бунзен!
     На это Базаров ничего не нашелся ответить.
     - Pierre Сапожников... вы его знаете?
     - Нет, не знаю.
     - Помилуйте,  Pierre Сапожников...  он  еще  всегда у  Лидии Хостатовой
бывает.
     - Я и ее не знаю.
     - Ну,  вот он взялся меня проводить. Слава Богу, я свободна, у меня нет
детей... Что это я сказала: слава Богу! Впрочем, это все равно.
     Евдоксия  свернула  папироску своими  побуревшими от  табаку  пальцами,
провела по ней языком, пососала ее и закурила. Вошла прислужница с подносом.
     - А, вот и завтрак! Хотите закусить? Виктор, откупорьте бутылку; это по
вашей части.
     - По моей, по моей, - пробормотал Ситников и опять визгливо засмеялся.
     - Есть  здесь хорошенькие женщины?  -  спросил Базаров,  допивая третью
рюмку.
     - Есть,  -  отвечала Евдоксия, - да все они такие пустые. Например, mon
amie* Одинцова - недурна. Жаль, что репутация у ней какая-то... Впрочем, это
бы ничего,  но никакой свободы воззрения,  никакой ширины,  ничего... этого.
Всю  систему воспитания надобно переменить.  Я  об  этом  уже  думала;  наши
женщины очень дурно воспитаны.
     ______________
     * моя приятельница (франц.).

     - Ничего вы с  ними не сделаете,  -  подхватил Ситников.  -  Их следует
презирать,  и я их презираю,  вполне и совершенно!  (Возможность презирать и
выражать свое презрение было самым приятным ощущением для  Ситникова;  он  в
особенности нападал на  женщин,  не  подозревая того,  что  ему  предстояло,
несколько месяцев спустя,  пресмыкаться перед своей женой потому только, что
она  была урожденная княжна Дурдолеосова.)  Ни  одна из  них  не  была бы  в
состоянии понять нашу  беседу;  ни  одна из  них  не  стоит того,  чтобы мы,
серьезные мужчины, говорили о ней!
     - Да им совсем не нужно понимать нашу беседу, - промолвил Базаров.
     - О ком вы говорите? - вмешалась Евдоксия.
     - О хорошеньких женщинах.
     - Как! Вы, стало быть, разделяете мнение Прудона?
     Базаров надменно выпрямился.
     - Я ничьих мнений не разделяю: я имею свои.
     - Долой  авторитеты!  -  закричал Ситников,  обрадовавшись случаю резко
выразиться в присутствии человека, перед которым раболепствовал.
     - Но сам Маколей, - начала было Кукшина.
     - Долой  Маколея!  -  загремел  Ситников.  -  Вы  заступаетесь за  этих
бабенок?
     - Не за бабенок,  а  за права женщин,  которые я  поклялась защищать до
последней капли крови.
     - Долой!  -  Но  тут Ситников остановился.  -  Да  я  их не отрицаю,  -
промолвил он.
     - Нет, я вижу, вы славянофил!
     - Нет, я не славянофил, хотя, конечно...
     - Нет,  нет,  нет!  Вы славянофил.  Вы последователь Домостроя.  Вам бы
плетку в руки!
     - Плетка дело доброе,  -  заметил Базаров, - только мы вот добрались до
последней капли...
     - Чего? - перебила Евдоксия.
     - Шампанского,  почтеннейшая Авдотья Никитишна,  шампанского - не вашей
крови.
     - Я не могу слышать равнодушно,  когда нападают на женщин, - продолжала
Евдоксия.  - Это ужасно, ужасно. Вместо того чтобы нападать на них, прочтите
лучше книгу Мишле De l'amour*.  Это чудо! Господа, будемте говорить о любви,
- прибавила Евдоксия, томно уронив руку на смятую подушку дивана.
     ______________
     * "О любви" (франц.).

     Наступило внезапное молчание.
     - Нет,  зачем  говорить о  любви,  -  промолвил Базаров,  -  а  вот  вы
упомянули об Одинцовой... Так, кажется, вы ее назвали? Кто эта барыня?
     - Прелесть!  прелесть!  - запищал Ситников. - Я вас представлю. Умница,
богачка, вдова. К сожалению, она еще не довольно развита: ей бы надо с нашею
Евдоксией поближе познакомиться. Пью ваше здоровье, Eudoxie! Чокнемтесь! "Et
toc, et toc, et tin-tin-tin! Et toc, et toc, et tin-tin-tin!!".
     - Victor, вы шалун.
     Завтрак продолжался долго.  За  первою бутылкой шампанского последовала
другая,  третья и даже четвертая... Евдоксия болтала без умолку; Ситников ей
вторил.  Много  толковали они  о  том,  что  такое брак  -  предрассудок или
преступление,  и какие родятся люди - одинаковые или нет? и в чем собственно
состоит индивидуальность?  Дело дошло,  наконец,  до того, что Евдоксия, вся
красная от выпитого вина и  стуча плоскими ногтями по клавишам расстроенного
фортепьяно,  принялась петь  сиплым  голосом сперва  цыганские песни,  потом
романс  Сеймур-Шиффа  "Дремлет сонная  Гранада",  а  Ситников повязал голову
шарфом и представлял замиравшего любовника при словах:

                        И уста твои с моими
                        В поцелуй горячий слить.

     Аркадий не вытерпел наконец.  "Господа,  уж это что-то на бедлам похоже
стало", - заметил он вслух.
     Базаров,  который лишь изредка вставлял в разговор насмешливое слово, -
он  занимался больше шампанским,  -  громко зевнул,  встал и,  не прощаясь с
хозяйкой, вышел вон вместе с Аркадием. Ситников выскочил вслед за ними.
     - Ну что,  ну что? - спрашивал он, подобострастно забегая то справа, то
слева, - ведь я говорил вам: замечательная личность. Вот каких бы нам женщин
побольше! Она, в своем роде, высоконравственное явление.
     - А  это заведение твоего отца тоже нравственное явление?  -  промолвил
Базаров,  ткнув  пальцем  на  кабак,  мимо  которого  они  в  это  мгновение
проходили.
     Ситников  опять   засмеялся  с   визгом.   Он   очень  стыдился  своего
происхождения и не знал, чувствовать ли ему себя польщенным или обиженным от
неожиданного тыканья Базарова.


XIV


     Несколько дней  спустя состоялся бал  у  губернатора.  Матвей Ильич был
настоящим  "героем  праздника",  губернский  предводитель  объявлял  всем  и
каждому, что он приехал, собственно, из уважения к нему, а губернатор даже и
на бале,  даже оставаясь неподвижным,  продолжал "распоряжаться". Мягкость в
обращении Матвея Ильича могла равняться только с его величавостью. Он ласкал
всех -  одних с оттенком гадливости,  других с оттенком уважения; рассыпался
"en  vrai chevalier francais"* перед дамами и  беспрестанно смеялся крупным,
звучным и одиноким смехом, как оно и следует сановнику. Он потрепал по спине
Аркадия и громко назвал его "племянничком", удостоил Базарова, облеченного в
староватый фрак,  рассеянного,  но снисходительного взгляда вскользь,  через
щеку,  и  неясного,  но приветливого мычанья,  в котором только и можно было
разобрать,  что "я..." да "ссьма"; подал палец Ситникову и улыбнулся ему, но
уже  отвернув голову;  даже  самой Кукшиной,  явившейся на  бал  безо всякой
кринолины и  в  грязных перчатках,  но  с  райскою птицею  в  волосах,  даже
Кукшиной он сказал:  "Enchante"**.  Народу было пропасть,  и  в кавалерах не
было недостатка;  штатские более теснились вдоль стен,  но военные танцевали
усердно,  особенно один из них, который прожил недель шесть в Париже, где он
выучился  разным  залихватским восклицаньям вроде:  "Zut",  "Ah  fichtrrre",
"Pst,  pst, mon bibi"*** и т.п. Он произносил их в совершенстве, с настоящим
парижским  шиком,  и  в  то  же  время  говорил  "si  j'aurais"  вместо  "si
j'avais"****, "absolument"***** в смысле: "непременно", словом, выражался на
том  великорусско-французском наречии,  над  которым  так  смеются французы,
когда они не  имеют нужды уверять нашу братью,  что мы  говорим на их языке,
как ангелы, "comme des anges".
     ______________
     * как истинный кавалер-француз (франц.).
     ** Очарован (франц.).
     *** "Зют", "Черт возьми", "Пст, пст, моя крошка" (франц.).
     **** если б я имел (франц.).
          Неправильное употребление условного наклонения.
     ***** безусловно (франц.).

     Аркадий танцевал плохо,  как мы уже знаем, а Базаров вовсе не танцевал:
они оба поместились в  уголке;  к  ним присоединился Ситников.  Изобразив на
лице своем презрительную насмешку и  отпуская ядовитые замечания,  он дерзко
поглядывал кругом и,  казалось,  чувствовал истинное наcлаждение. Вдруг лицо
его изменилось и, обернувшись к Аркадию, он, как бы с смущением, проговорил:
"Одинцова приехала".
     Аркадий оглянулся и  увидал  женщину высокого роста,  в  черном платье,
остановившуюся в  дверях залы.  Она  поразила его достоинством своей осанки.
Обнаженные ее  руки  красиво лежали вдоль стройного стана;  красиво падали с
блестящих волос  на  покатые плечи  легкие ветки  фуксий;  спокойно и  умно,
именно  спокойно,  а  не  задумчиво,  глядели светлые глаза  из-под  немного
нависшего белого  лба,  и  губы  улыбались едва  заметною улыбкою.  Какою-то
ласковой и мягкой силой веяло от ее лица.
     - Вы с ней знакомы? - спросил Аркадий Ситникова.
     - Коротко. Хотите, я вас представлю?
     - Пожалуй... после этой кадрили.
     Базаров также обратил внимание на Одинцову.
     - Это что за фигура? - проговорил он. - На остальных баб не похожа.
     Дождавшись конца кадрили,  Ситников подвел Аркадия к Одинцовой; но едва
ли он был коротко с  ней знаком:  и  сам он запутался в  речах своих,  и она
глядела на  него  с  некоторым изумлением.  Однако лицо ее  приняло радушное
выражение,  когда она услышала фамилию Аркадия.  Она спросила его, не сын ли
он Николая Петровича?
     - Точно так.
     - Я видела вашего батюшку два раза и много слышала о нем,  - продолжала
она, - я очень рада с вами познакомиться.
     В  это мгновение подлетел к  ней какой-то  адъютант и  пригласил ее  на
кадриль. Она согласилась.
     - Вы разве танцуете? - почтительно спросил Аркадий.
     - Танцую.  А  вы  почему думаете,  что я  не танцую?  Или я  вам кажусь
слишком стара?
     - Помилуйте,  как можно...  Но в  таком случае позвольте мне пригласить
вас на мазурку.
     Одинцова снисходительно усмехнулась.
     - Извольте, - сказал она и посмотрела на Аркадия не то чтобы свысока, а
так, как замужние сестры смотрят на очень молоденьких братьев.
     Одинцова была немного старше Аркадия, ей пошел двадцать девятый год, но
в ее присутствии он чувствовал себя школьником,  студентиком,  точно разница
лет между ними была гораздо значительнее.  Матвей Ильич приблизился к  ней с
величественным видом и подобострастными речами. Аркадий отошел в сторону, но
продолжал наблюдать за нею: он не спускал с нее глаз и во время кадрили. Она
так же непринужденно разговаривала с  своим танцором,  как и  с  сановником,
тихо поводила головой и глазами,  и раза два тихо засмеялась.  Нос у ней был
немного толст, как почти у всех русских, и цвет кожи не был совершенно чист;
со  всем тем Аркадий решил,  что он еще никогда не встречал такой прелестной
женщины.  Звук ее голоса не выходил у него из ушей; самые складки ее платья,
казалось, ложились у ней иначе, чем у других, стройнее и шире, и движения ее
были особенно плавны и естественны в одно и то же время.
     Аркадий ощущал на  сердце некоторую робость,  когда,  при первых звуках
мазурки,  он  усаживался возле своей дамы и,  готовясь вступить в  разговор,
только проводил рукой по волосам и не находил ни единого слова.  Но он робел
и волновался недолго;  спокойствие Одинцовой сообщилось и ему: четверти часа
не прошло,  как уж он свободно рассказывал о  своем отце,  дяде,  о  жизни в
Петербурге и  в  деревне.  Одинцова слушала его с вежливым участием,  слегка
раскрывая и  закрывая веер;  болтовня его  прерывалась,  когда  ее  выбирали
кавалеры;  Ситников,  между прочим, пригласил ее два раза. Она возвращалась,
садилась снова,  брала веер,  и  даже грудь ее не дышала быстрее,  а Аркадий
опять  принимался  болтать,   весь  проникнутый  счастием  находиться  в  ее
близости,  говорить с ней,  глядя в ее глаза, в ее прекрасный лоб, во все ее
милое,  важное  и  умное  лицо.  Сама  она  говорила мало,  но  знание жизни
сказывалось в  ее  словах;  по иным ее замечаниям Аркадий заключил,  что эта
молодая женщина уже успела перечувствовать и передумать многое...
     - С кем вы это стояли,  -  спросила она его,  - когда господин Ситников
подвел вас ко мне?
     - А вы его заметили?  -  спросил,  в свою очередь, Аркадий. - Не правда
ли, какое у него славное лицо? Это некто Базаров, мой приятель.
     Аркадий принялся говорить о "своем приятеле".
     Он  говорил о  нем  так  подробно и  с  таким восторгом,  что  Одинцова
обернулась к  нему  и  внимательно на  него  посмотрела.  Между тем  мазурка
приближалась к концу.  Аркадию стало жалко расстаться с своей дамой:  он так
хорошо провел с  ней около часа!  Правда,  он в  течение всего этого времени
постоянно чувствовал,  как  будто  она  к  нему  снисходила,  как  будто ему
следовало  быть  ей  благодарным...  но  молодые  сердца  не  тяготятся этим
чувством.
     Музыка умолкла.
     - Merci,  -  промолвила Одинцова,  вставая.  -  Вы обещали мне посетить
меня,  привезите же  с  собой и  вашего приятеля.  Мне будет очень любопытно
видеть человека, который имеет смелость ни во что не верить.
     Губернатор  подошел  к  Одинцовой,   объявил,   что  ужин  готов,  и  с
озабоченным лицом подал ей руку.  Уходя,  она обернулась,  чтобы в последний
раз улыбнуться и  кивнуть Аркадию.  Он низко поклонился,  посмотрел ей вслед
(как строен показался ему ее стан, облитый сероватым блеском черного шелка!)
и,  подумав:  "В  это  мгновенье она  уже  забыла о  моем существовании",  -
почувствовал на душе какое-то изящное смирение...
     - Ну что?  -  спросил Базаров Аркадия, как только тот вернулся к нему в
уголок,  -  получил удовольствие?  Мне  сейчас сказывал один барин,  что эта
госпожа -  ой-ой-ой;  да барин-то, кажется, дурак. Ну, а по-твоему, что она,
точно - ой-ой-ой?
     - Я этого определенья не совсем понимаю, - отвечал Аркадий.
     - Вот еще! Какой невинный!
     - В  таком случае я  не  понимаю


1 |  2 |  3 |  4 |  5 |  6 |  7 |  8 |  9 |  10 |  11 |  12 |  13 |  14 |  15 |  16 |  17 |  18 |  19 |  20 |  21 |  22 |  23 |  24 |  25 |  26 |  27 |  28 |  29 |