За жизнь писатель пережил многое – широкое признание и несправедливую критику, несчастную любовь и жизнь на чужбине. Был знаком со многими известными людьми современности. Часто думал о будущем своей Родины. И всегда – любил и восхищался русской природой. Всё это несомненно находило своё отражение в его творчестве.

 » Главная страница   » Фотогалерея   » Видеоматериалы
  :::: Романы ::::

» Дворянское гнездо
» Отцы и дети
» Дым
» Рудин
» Новь

  :::: Рассказы и повести ::::

» Первая любовь
» Записки охотника
» Муму
» Несчастная
» Вешние воды
» Ася
» Дневник лишнего человека
» Степной король Лир

  :::: Пьесы ::::

» Месяц в деревне
» Холостяк

  :::: Стихи ::::

» Все стихи Ивана Тургенева



Памятник И. С.Тургеневу на Манежной площади в Москве


Усадьба Тургенева в Спасское-Лутовиново


И.С.Тургенев



Дым



Дым



Дополнительная правка: М. Бычков, сентябрь 2004 г.
                                    
                  I
 

     10 августа 1862 года, в четыре часа пополудни,  в  Баден-Бадене,  перед
известною  "Соnvеrsаtion"  толпилось   множество   народа.   Погода   стояла
прелестная; все кругом -  зеленые  деревья,  светлые  дома  уютного  города,
волнистые  горы,-  все  празднично,  полною  чашей  раскинулось  под  лучами
благосклонного солнца; все улыбалось как-то слепо, доверчиво и мило, и та же
неопределенная, но хорошая улыбка бродила  на  человечьих  лицах,  старых  и
молодых, безобразных и красивых. Самые даже насурмленные, набеленные  фигуры
парижских  лореток  не  нарушали  общего  впечатления  ясного  довольства  и
ликования, а пестрые ленты, перья, золотые и стальные  искры  на  шляпках  и
вуалях невольно напоминали взору оживленный блеск  и  легкую  игру  весенних
цветов и радужных крыл; одна лишь  повсюду  рассыпавшаяся  сухая,  гортанная
трескотня французского жаргона не могла ни заменить птичьего  щебетанья,  ни
сравниться с ним.
     А впрочем, все шло своим порядком. Оркестр в павильоне играл то попурри
из "Травиаты",  то  вальс  Штрауса,  то  "Скажите  ей",  российский  романс,
положенный на инструменты услужливым капельмейстером; в игорных залах,вокруг
зеленых столов,теснились те же всем  знакомые  фигуры,  с  тем  же  тупым  и
жадным, не то изумленным, не то озлобленным, в сущности  хищным  выражением,
которое  придает  каждым,  даже  самым  аристократическим  чертам  картежная
лихорадка; тот же тучноватый  и  чрезвычайно  щегольски  одетый  помещик  из
Тамбова, с тою  же  непостижимою,  судорожною  поспешностью,  выпуча  глаза,
ложась грудью на стол и  не  обращая  внимания  на  холодные  усмешки  самих
"крупиэ", в самое мгновенье возгласа "Riеn nе vа рlus!" рассыпал  вспотевшею
рукою по всем четвероугольникам рулетки золотые кружки луидоров и тем  самым
лишал себя всякой возможности что-нибудь выиграть даже в случае  удачи,  что
нисколько не мешало ему,  в  тот  же  вечер,  с  сочувственным  негодованием
поддакивать  князю  Коко,  одному  из  известных  предводителей   дворянской
оппозиции, тому князю Коко, который в Париже, в салоне принцессы Матильды, в
присутствии императора, так  хорошо  сказал:  "Маdаmе,  lе  principe  de  la
propriete est profondement ebranle en Russie". К русскому дереву - а l'Arble
russe  -  обычным  порядком  собирались  наши  любезные  соотечественники  и
соотечественницы; подходили они пышно, небрежно, модно, приветствовали  друг
друга  величественно,  изящно,  развязно,  как  оно  и  следует   существам,
находящимся на самой высшей вершине современного образования, но, сойдясь  и
усевшись, решительно не знали, что сказать друг другу, и  пробавлялись  либо
дрянненьким переливанием из пустого в порожнее,  либо  затасканными,  крайне
нахальными и крайне плоскими выходками давным-давно выдохшегося французского
экс-литератора, в жидовских башмачонках на мизерных ножках  и  с  презренною
бородкой на паскудной мордочке, шута и болтуна. Он им врал,  a  ces  princes
russes,  всякую  пресную  дребедень  из  старых  альманахов   "Шаривари"   и
"Тентамарра", а они, ces princes russes, заливались благодарным смехом,  как
бы невольно сознавая и подавляющее  превосходство  чужестранного  умника,  и
собственную окончательную неспособность  придумать  что-нибудь  забавное.  А
между тем тут была почти вся "fine fieur" нашего общества, "вся знать и моды
образцы". Тут был граф Х., наш несравненный дилетант,  глубокая  музыкальная
натура, который так божественно "сказывает" романсы, а в сущности, двух  нот
разобрать не  может,  не  тыкая  вкось  и  вкривь  указательным  пальцем  по
клавишам, и поет не то как плохой цыган, не то как парижский коафер; тут был
и наш восхитительный барон Z., этот мастер  на  все  руки:  и  литератор,  и
администратор, и оратор, и шулер; тут был и князь Т., друг религии и народа,
составивший себе во время оно, в блаженную эпоху откупа, громадное состояние
продажей сивухи, подмешанной дурманом; и блестящий генерал  О.  О..  который
что-то покорил, кого-то усмирил и вот, однако, не знает, куда деться  и  чем
себя зарекомендовать и Р. Р., забавный толстяк, который считает  себя  очень
больным и очень умным человеком, а здоров как бык и глуп как пень... Тот  же
Р. Р. почти один в наше время еще сохранил предания львов  сороковых  годов,
эпохи "Героя нашего времени" и графини  Воротынской.  Он  хранил  и  походку
враскачку на каблуках, и "Ie culte de la pose" (по-русски этого даже сказать
нельзя), и неестественную медлительность движений, и сонную величественность
выражения  на  неподвижном,  словно  обиженном  лице,  и  привычку,   зевая,
перебивать чужую речь, тщательно рассматривать собственные пальцы  и  ногти,
смеяться в нос, внезапно передвигать шляпу с затылка на брови и т. д.  и  т.
д. Тут были  даже  государственные  люди,  дипломаты,  тузы  с  европейскими
именами, мужи совета и разума, воображающие, что золотая булла издана  папой
и что английский "рооr-tax" есть налог  на  бедных;  тут  были,  наконец,  и
рьяные,  но  застенчивые  поклонники  камелий,  светские  молодые   львы   с
превосходнейшими  проборами   на   затылках,   с   прекраснейшими   висячими
бакенбардами, одетые в настоящие лондонские костюмы, молодые львы,  которым,
казалось, ничего не мешало быть  такими  же  пошляками,  как  и  пресловутый
французский говорун; но нет! не в ходу, знать, у нас родное,- и графиня  Ш.,
известная  законодательница  мод  и  гран-жанра,  прозванная  злыми  языками
"Царицей ос" и "Медузою  в  чепце",  предпочитала,  в  отсутствии  говоруна,
обращаться  к  тут  же  вертевшимся  итальянцам,  молдаванцам,  американским
"спиритам", бойким секретарям иностранных посольств немчикам с женоподобною,
но уже осторожною физиономией и т. п. Подражая примеру  графини,  и  княгиня
Вabette, та самая, у которой на руках умер Шопен  (в  Европе  считают  около
тысячи дам, на руках которых он испустил дух), и  княгиня  Аnnеttе,  которая
всем бы взяла, если бы  по  временам,  внезапно,  как  запах  капусты  среди
тончайшей амбры, не проскакивала в ней простая деревенская прачка; и княгиня
Расhеtte, с которою случилось такое несчастие: муж ее попал на видное  место
и вдруг, Dieu sait pourquoi, прибил градского голову и украл двадцать  тысяч
рублей серебром казенных денег; и смешливая княжна Зизи, и слезливая  княжна
Зозо - все они оставляли в стороне своих земляков, немилостиво обходились  с
ними... Оставим же и мы их в стороне, этих  прелестных  дам,  и  отойдем  от
знаменитого дерева, около которого они сидят в таких дорогих,  но  несколько
безвкусных туалетах, и пошли им господь облегчения от грызущей их скуки!


                  II
                                      

     В  нескольких  шагах  от  "русского"  дерева, за маленьким столом перед
кофейней  Вебера,  сидел  красивый мужчина лет под тридцать, среднего роста,
сухощавый  и  смуглый,  с мужественным и приятным лицом. Нагнувшись вперед и
опираясь  обеими  руками  на палку, он сидел спокойно и просто, как человек,
которому  и  в  голову  не  может  прийти,  чтобы кто-нибудь его заметил или
занялся  им.  Его  карие, с желтизной, большие, выразительные глаза медленно
посматривали  кругом,  то  слегка  прищуриваясь  от  солнца, то вдруг упорно
провожая   какую-нибудь  мимо  проходившую  эксцентрическую  фигуру,  причем
быстрая,  почти  детская  усмешка  чуть-чуть  трогала его тонкие усы, губы и
выдающийся  крутой  подбородок.  Одет  он  был в просторное пальто немецкого
покроя,  и  серая  мягкая  шляпа  закрывала  до половины его высокий лоб. На
первый  взгляд  он  производил  впечатление  честного  и дельного, несколько
самоуверенного  малого,  каких  довольно  много  бывает  на белом свете. Он,
казалось,  отдыхал  от  продолжительных трудов и тем простодушнее забавлялся
расстилавшеюся перед ним картиной, что мысли его были далеко, да и вращались
они,  эти  мысли,  в  мире,  вовсе не похожем на то, что его окружало в этот
миг.Он был русский; звали его Григорием Михайловичем Литвиновым. Нам нужно с
ним  познакомиться,  и  потому  приходится  рассказать в коротких словах его
прошедшее, весьма незатейливое и несложное.
     Сын  отставного  служаки-чиновника из купеческого рода, он воспитывался
не  в городе, как следовало ожидать, а в деревне. Мать его была дворянка, из
институток,  очень  доброе  и  очень восторженное существо, не без характера
однако.  Будучи  двадцатью годами моложе своего мужа, она его перевоспитала,
насколько могла, перетащила его из чиновничьей колеи в помещичью, укротила и
смягчила его дюжий, терпкий нрав. По ее милости он стал и одеваться опрятно,
и  держаться  прилично,  и браниться бросил; стал уважать ученых и ученость,
хотя, конечно, ни одной книги в руки не брал, и всячески старался не уронить
себя:  даже  ходить  стал тише и говорил расслабленным голосом, все больше о
предметах  возвышенных,  что  ему  стоило  трудов  немалых.  "Эх! взял бы да
выпорол  !"  - думал он иногда про себя, а вслух произносил: "Да, да, это...
конечно;  это вопрос". Дом свой мать Литвинова тоже поставила на европейскую
ногу;  слугам  говорила  "вы"  и  никому не позволяла за обедом наедаться до
сопения.  Что  же касается до имения, ей принадлежавшего, то ни она сама, ни
муж  ее  ничего  с  ним  сделать  не  сумели:  оно  было  давно запущено, но
многоземельно,  с  разными  угодьями,  лесами  и озером, на котором когда-то
стояла  большая  фабрика,  заведенная  ревностным,  но безалаберным барином,
процветавшая  в  руках  плута-купца  и окончательно погибшая под управлением
честного  антрепренера  из  немцев. Госпожа Литвинова уже тем была довольна,
что  не  расстроила  своего  состояния  и  не  наделала долгов. К несчастью,
здоровьем  она  похвалиться  не  могла  и  скончалась от чахотки в самый год
поступления  ее  сына  в  Московский  университет.  Он  не  кончил  курса по
обстоятельствам  (читатель  узнает о них впоследствии) и угодил в провинцию,
где потолокся несколько времени без дела, без связей, почти без знакомых. По
милости  не  расположенных  к  нему дворян его уезда, проникнутых не столько
западною  теорией о вреде "абсентеизма" сколько доморощенным убеждением, что
"своя  рубашка к телу ближе, он в 1855 году попал в ополчение и чуть не умер
от  тифа в Крыму, где, не видав не одного "союзника", простоял шесть месяцев
в землянке на берегу Гнилого моря; потом послужил по выборам, конечно не без
неприятностей,  и,  пожив в деревне, пристрастился к хозяйству . Он понимал,
что  имение  его  матери, плохо и вяло управляемое его одряхлевшим отцом, не
давало  и десятой доли тех доходов, которые могло бы давать, и что в опытных
и  знающих руках оно превратилось бы в золотое дно; но он также понимал, что
именно  опыта и знания ему недоставало, - и он отправился за границу учиться
агрономии  и  технологии, учиться с азбуки. Четыре года с лишком провел он в
Мекленбурге,  в  Силезии,  в  Карлсруэ,  ездил в Бельгию, в Англию, трудился
добросовестно,  приобрел  познания: нелегко они ему давались; но он выдержал
искус  до конца, и вот теперь, уверенный в самом себе, в своей будущности, в
пользе,  которую  он  принесет  своим землякам, пожалуй, даже всему краю, он
собирается   возвратиться   на  родину,  куда  с  отчаянными  заклинаниями и
мольбами   в  каждом  письме  звал  его  отец,  совершенно  сбитый  с  толку
эманципацией,  разверстанием  угодий,  выкупными  сделками новыми порядками,
одним словом... Но зачем же он в Бадене?
     А  затем  он в Бадене, что он со дня на день


1 |  2 |  3 |  4 |  5 |  6 |  7 |  8 |  9 |  10 |  11 |  12 |  13 |  14 |  15 |  16 |  17 |  18 |  19 |  20 |  21 |  22 |  23 |  24 |  25 |  26 |  27 |  28 |  29 |  30 |